Опубликовано: 13 Октябрь, 2019 в 20:22

Рустам Раза — Армянин — Трость Жан-Жака Руссо

Наполеон и Корвизар[1]. Трость Жан-Жака Руссо. Император дает характеристику Бурьенну[2]. Нежное отношение к Римскому принцу. Недовольство генералом Гийо. Гардероб Бонапарта. Мне удается выхлопотать пенсию конюшему Лавиньи. Доктор Ланфранк. Корвизар в Шёнбрунне[3]. Пистолеты императора. Путешествие в Венецию, переход через Сен-Жени.

Бонапарт вскрывает письма моей жены. Польза от его любопытства. Лебеди Мальмезона. Я едва не тону в пруду Сен-Кукуфы[4]. Император играет в карты на деньги. В Фонтенбло. Разговоры о самоубийстве. Королевские бриллианты. Почему я не поехал на остров Эльбу. Я бегу в Труа. Благая весть — родился король для Рима.

Наполеон и мой сын. Ночная служба на половине Его величества. Жозефина покровительствует мне. Благодаря ей я занимаю место в свите коронации. Император и его сапожник. Поход в Россию. В Сморгони. В Камрано. В Вильне. В Ковно[5]. В Варшаве, в Познани. Я обмораживаю лицо. В Дрездене. В Эрфурте. В Майнце. Часовой в Тюильри. Обследование доктора Корвизара.

Доктор Корвизар раз в несколько дней присутствовал при утреннем туалете Его величества. Однажды, как только доложили, что приехал Корвизар, Бонапарт велел сразу же впустить его. При виде его Наполеон засмеялся:

— Добро пожаловать, шарлатан! Много сегодня народу отправил на тот свет?

— Не так уж много, сир.

— Корвизар, я недолго протяну, последние пять-шесть лет я стал чувствовать большую слабость в теле.

Так как говорил он эти слова очень весело, врач перебил его:

— Сир, на то я и здесь, чтобы предупредить опасность.

Его величество схватил Корвизара за ухо:

— Признайтесь, Корвизар, что вы поверили моим словам. Да я же вас переживу!

— Не только меня, сир, но и многих других.

Бонапарт переменил тему:

— Ну, хватит о болезнях, горе-доктор. Скажите, что это у вас в руке?

— Это трость, сир.

— Уродливейшая вещь, Корвизар. Противно даже смотреть. Почему вы носите такую отвратительную трость?

Врач ответил:

— Сир, я купил эту трость очень дешево, но стоит она очень дорого.

— Скажите-ка, сколько вы за нее заплатили?

— Тысячу пятьсот франков, совсем недорого…

— Боже правый, тысячу пятьсот франков? Дайте-ка сюда это уродство.

Он взял ее в руки, стал внимательно рассматривать и вдруг заметил на набалдашнике позолоченный портрет Жан-Жака Руссо.

— Корвизар, она принадлежала Жан-Жаку? Где вы ее откопали? Если ее вам подарили больные, то это прекрасная память.

— Простите, сир, но я же сказал, что заплатил за нее тысячу пятьсот франков.

— Все равно, Корвизар. Это не истинная ее цена. Трость принадлежала великому человеку, то есть такому же, как и вы, великому обманщику.

И так как доктор улыбался, Его величество повторил:

— Я не шучу, Корвизар. Жан-Жак был в своем роде великий человек, совершил много добрых дел…

И снова схватил Корвизара за ухо:

— Никакого сомнения — вы хотите походить на Жан-Жака!

Задумавшись, он вдруг спросил:

— Корвизар, в Париже много больных?

— Не так уж много, сир.

— Сколько вы заработали за вчерашний день?

— Я не считал.

— Двести франков?..

— Вряд ли.

— Но ведь вы с каждого пациента берете двадцать франков.

— Простите, сир, у меня нет твердых расценок. Случается, даже три франка беру.

Его величество остался доволен:

— Весьма похвально, значит, вы человек гуманный.

Беседуя, Бонапарт быстро одевался, чтобы успеть на охоту в Сен-Жерменский лес.

— Как вы думаете, Корвизар, погода благоприятная для охоты?

— Да, сир, прекрасная погода.

— Вы ходите на охоту?

— Иногда.

— И в это время ваши больные, оставшись без присмотра, мрут? Где же вы охотитесь, Корвизар?

— В Шатуйе, сир, в имении герцога Монтебелло.

— Давайте сегодня поедем с нами вместе, я хочу видеть, как вы охотитесь.

Корвизар отказался:

— Это для меня большая честь, сир, но у меня нет с собой ружья.

— Мы дадим вам ружье. Рустам, ты слышал?

— Я не смогу пользоваться оружием Вашего величества, сир.

— Почему?

— Я левша.

— Это ничего не значит, мне очень хочется, чтобы вы были со мной. Жаль, уже нет времени послать за вашим ружьем.

Корвизар сел в карету старшего егеря и вместе со всеми поехал в Сен-Жермен. Он только один этот раз был на охоте с Его величеством.

Как уже говорилось, Корвизар часто присутствовал при утреннем туалете императора. Однажды утром речь зашла о господине Бурьенне. Наполеон сказал:

— Держу пари, Корвизар, что если запереть Бурьенна одного в саду Тюильри, он обнаружит там клад[6]. Поразительно проницательный и прозорливый человек,

Императорские покои в Тюильри смотрели в сад. Однажды, когда Бонапарт одевался, доложили, что пришел Наполеон младший. Император разрешил ему войти. Когда мальчик вошел, Наполеон обнял его и стал целовать. Они стояли около окна. Наполеон показал на сад и спросил у мальчугана:

— Чей это сад?

— Моего дяди.

Его величество потянул мальчика за ухо и сказал:

— После меня достанется тебе! Я надеюсь оставить тебе неплохое наследство.

Однажды во время дрезденского похода император беседовал с мосье Маре[7] о короле Баварии. Он сказал герцогу Бассанскому:

— Как войду в Мюнхен, камня на камне не оставлю…

Генерал Гийо[8] командир легкой артиллерии конной гвардейской дивизии, за день до битвы при Монтерее[9] был неожиданно атакован неприятелем и потерял много пушек. Узнав об этом, император велел тотчас же отозвать генерала Гийо с шоссе, ведущего в Монтерей. Когда Гийо предстал перед Наполеоном, он не смог сдержать гнева и обрушился на Гийо в присутствии окружавшего его старшего офицерского состава:

— Господин генерал, где доверенные вам пушки? Вы можете допустить, чтоб похитили даже вашу жену, но не мои пушки!!

Бонапарт, не найдя в своем возмущении больше слов, сорвал и бросил наземь свою шапку. Генерал хотел что-то сказать в оправдание, объяснить, что все случилось не по его вине, но император не стал его слушать:

— Замолчите, мосье, вы просто трус!

У Бонапарта были маленькие и изящной формы руки и ноги. Могу с уверенностью сказать, что первые парижские красавицы позавидовали бы таким рукам. А тело его словно было вылеплено скульптором. Он всегда по утрам принимал ванну и менял в день две рубашки. Обычно он носил гвардейскую форму, а на торжества и парады-гренадерскую.

Во время походов или даже в Париже постоянно носил одно и то же белье, пару носок, шелковые штиблеты, полотняное белье, суконный жилет, рубашку из голландского полотна (трико и жилеты должны были быть ослепительной белизны), светлый виссонный галстук и воротник из черного шелка. Во время поездок и походов туфли надевал редко, предпочитал сапоги. Во дворце же всегда был в туфлях с позолоченными шнурками, а сапоги надевал только когда ездил на охоту.

Лавиньи, самый старый конюший Наполеона, был отцом девятерых детей. Его послали на пенсию с шестьюстами франков, чего не хватило бы даже на сухой хлеб его семье из десяти человек. Поскольку я был близок с Лавиньи и даже был крестным отцом одного из его детей, то я посоветовал ему написать прошение на имя Его величества. Я хотел вручить прошение из самых лучших побуждений и отнюдь не думал тем самым досадить старшему конюшему мосье Коленкуру.

Необходимые бумаги мне принесли перед нашим отъездом в Компьен[10].

Однажды во время утреннего туалета я представил их Его величеству и попросил от себя что-нибудь сделать для бедняги Лавиньи. Он прочел прошение и послал меня за Коленкуром, который вместе со старшими офицерами ждал в приемной выхода Бонапарта. Когда я доложил, что Коленкур явился, он приказал пригласить его и сразу же возмущенно набросился на него с упреками:

— Коленкур, как вы распоряжаетесь доверенным вам делом! Лавиньи служил мне во время египетского и итальянского походов, он самый, быть может, старый служащий дворца. А вы соизволили послать его на пенсию всего с шестьюстами франков, чтобы устроить на его место кого-нибудь из своих людей?

Коленкур начал что-то говорить и разъяснять, но Бонапарт повернулся к нему спиной и обратился ко мне:

— Языкастый, видать, человек, ничего не скажешь… Писать умеешь, Рустам?

— Немного, сир.

— Вполне достаточно. Сегодня же напишешь Лавиньи, что я определяю ему пенсию в тысячу двести ливров из своей казны и одновременно назначаю конюшим в Версале. За это он получит еще две тысячи четыреста франков.

За все эти годы Лавиньи всего один раз навестил меня…

Когда-то я был очень близок с мосье Бизуаром[11], начальником отделения французского банка. Однажды мы с семьей были у него на обеде. Среди приглашенных был некий отставной хирург по имени Моризо, который работал в службе охраны дворца. Ему было уже семьдесят восемь, но он не получал пенсии и не имел никаких средств к существованию. Вдобавок ко всему еще и изрядно оглох.

Бизуар сказал:

— Папаша Моризо, если Рустам походатайствует, император непременно что-нибудь сделает для тебя…

От этих слов старик так расчувствовался, что даже заплакал.

Ничего ему не обещав, я только попросил мосье Бизуара написать прошение от имени Моризо. Я только хотел хоть чем-нибудь помочь бывшему хирургу, сделать для старика доброе дело. Я долгое время носил эти бумаги с собой, чтобы вручить Его величеству, когда у него будет хорошее настроение. Бывали дни, когда никто не смел с ним даже заговаривать.

Однажды утром после ванны Бонапарту доложили, что явился Корвизар. Он дал разрешение впустить его и сразу же начал свои обычные шутки:

— А, здравствуй, здравствуй, шарлатан. Давай выкладывай последние парижские сплетни.

Бонапарт одевался, беседуя и напевая. Я воспользовался удобным моментом и попросил для старика Моризо пенсию в размере трехсот ливров. Император уточнил:

— Трехсот франков? Но только раз, ладно?

— Нет, сир, платить надо весь год. Это не так уж и много, ведь папаше Моризо уже семьдесят восемь лет.

Мосье Корвизар поддержал меня, и это удивило Бонапарта:

— Вы тоже знакомы с ним?

И не дождавшись ответа, рассмеялся:

— Ну конечно же, все горе-доктора знают друг друга!

Разумеется, он так обращался с Корвизаром просто из желания подтрунить над ним.

Его величество был в штабе Шёнбрунна. Мосье Ланфранк[12], самый знаменитый врач Вены, часто навещал его и, случалось, во время утреннего туалета и ванны оставался при нем по часу. Император высоко ценил его талант и врачебный опыт. Однако на сей раз и Корвизар тоже был вызван в Шёнбрунн. Бонапарт не болел, просто и зимой, и летом слегка покашливал.

Прибыв в Шёнбрунн, Корвизар стал следить за тем, как спит Его величество, и присутствовал при утреннем туалете. Однако через три дня он изъявил желание вернуться во Францию.

Императора это удивило:

— Как то есть хотите домой? Уже заскучали?

— Нет, сир, но я предпочитаю быть в Париже.

— Оставайтесь, скоро мы дадим большое сражение, и вы увидите своими глазами, что такое война.

— Премного благодарен, я подобными вещами не увлекаюсь.

Наполеон не выдержал:

— Прохвост, спешите в Париж, чтобы побыстрее загнать в могилу несчастных больных?

На следующее утро доктор уехал.

Император[13] доверил мне уход за всем его оружием. У меня был даже под рукой подчиненный, который чистил и раскладывал оружие и иногда даже бывал с нами в поездках. Мы с ним всегда клали в карман седла Его величества пару пистолетов, чтобы в дороге император мог при желании пострелять птиц. Случалось, однако, из-за тряски пистолеты давали осечку, что становилось причиной неприятных разговоров. Всякий раз император обвинял в этом меня.

Дворцовый оружейник мосье Ле Паж приспособил небольшой предохранитель, на который надо было нажать перед тем как прицелиться. Я объяснил Его величеству, как пользоваться этим приспособлением, и он нашел, что весьма остроумно придумано.

Мы были в то время в Берлине. Однажды утром после завтрака Бонапарт сел на коня, чтобы в сопровождении высшего офицерского состава отправиться на прогулку. Мы проезжали мимо широкого поля, на котором было полно ворон. Император быстро помчался вперед, вынул пистолет и выстрелил. Но так как он не нажал на предохранитель, выстрела не последовало.

Он в ярости отбросил в сторону пистолет и, размахивая плетью, набросился на меня. Я находился среди офицерской свиты, но, увидев его в таком гневе, бросился бежать, а он пустился за мной. Однако, поняв, что он и не думает прекращать погоню, я остановился. Он стал ругать меня, на чем свет стоит. Я хотел было объяснить, отчего пистолет не выстрелил, но он отвернулся, подошел к высшим военным чинам и стал оправдываться:

— Из-за этого мерзкого Рустама мне ни одной птицы не удалось подстрелить.

Я поднял с земли пистолет и выстрелил в воздух, чтобы он убедился в своей неправоте. Старший конюший тоже проверил пистолет и сказал, что оружие и в самом деле в порядке. Так как я был очень расстроен, то даже генерал Рапп[14] подошел ко мне и сказал несколько утешительных слов:

— Не огорчайся, Рустам, ты же знаешь, как вспыльчив император, но зато он любит тебя.

На следующий день Бонапарт напомнил мне о вчерашнем:

— Ну как, мой толстый фокусник, будешь впредь заботиться об оружии? o

— Я всегда слежу за оружием и никогда не отлыниваю от своих обязанностей, сир.

Он не ответил, но после этого всегда пользовался предохранителем и никогда не давал осечки.

И хотя старший конюший убедился сам, что я ни в чем не виноват, он попытался раздуть этот маленький инцидент в большую историю и даже предложил оштрафовать ответственного за оружие. Я, естественно, поинтересовался, что побуждает его к таким строгостям. Если он добивается того, чтобы мой помощник стал осмотрительнее, то это не имеет смысла, потому что он и без того чрезвычайно добросовестен. Я сказал даже больше:

— И если, герцог, вы тем не менее решите, что кто-нибудь должен заплатить штраф, то пусть это буду я.

И после всего этого Коленкур не давал покоя бедному моему помощнику, который, ничего не понимая, пришел ко мне узнать, чего от него хотят. Я успокоил беднягу, объяснив, что если даже ошибка и имела место, то лишь по моей вине, поскольку перед тем как вручить императору пистолет, я напоследок его осматриваю. Пришлось мне еще раз сходить к маркизу Висансу и напомнить ему, что требовать штраф у моего неимущего помощника было бы крайней жестокостью, и дело на этом закончилось.

Император решил поехать в Венецию. Он взял с собой мало людей, потому что дворец вице-короля в Милане был фактически его собственностью.

В его карете, запряженной восемью лошадьми цугом, сидел только маршал Дюрок. Мы доехали до подножия Мон-Жени. Погода была отвратительная. Его величество выразил желание проехать в экипаже горный перевал, но минут через пятнадцать поднялся снежный буран.

Вьюга слепила коням глаза, все восемь спотыкались и не могли шагать. Пришлось нам остановиться. Раздраженный неопределенностью, Бонапарт не выдержал и вместе с маршалом Дюроком вышел из кареты, и мы втроем начали подниматься в гору. Целью нашей было добраться до хижины у дороги, которая должна была быть недалеко. Но вьюга все усиливалась, император стал тяжело дышать и уже почти задыхался.

Даже маршал Дюрок, несравненно более крупного телосложения, с трудом боролся с сильными порывами ветра. Я обнял Его величество (конечно, не так, как обнимают детей, ноги его не отрывались от земли) и изо всех сил стал помогать ему подниматься. Наконец с огромным трудом дотащились мы до хижины, где некий крестьянин продавал прохожим водку. Наполеон, войдя, сел возле камина, где вился слабый огонь, и после долгого молчания сказал:

— Послушай, Дюрок, мы оба должны признаться, что наш любимый Рустам закаленный и смелый малый.

Потом повернулся ко мне и спросил:

— А теперь что мы будем делать, мой толстый мальчуган?

— Дойдем до перевала, сир, — ответил я, — монастырь отсюда недалеко.

И я сразу же стал искать подходящие доски для носилок.

В углу валялась стремянка, я положил ее на землю, потом, набрав сухих веток, сплел из них кольца, толстыми веревками накрепко привязал их к ступенькам стремянки и набросил на них свой плащ. Я делал все это в присутствии императора, который, глядя на мои ловкие движения, не мог скрыть своего удовлетворения:

— Значит, мой толстый мальчуган, мы и в самом деле пустимся в путь?

Но я напомнил ему, что бриллиант[15] остался в карете, и изъявил желание сходить за ним.

— Иди, — разрешил он.

Я спустился вниз и вскоре с радостью заметил, что погода проясняется. Я взял из кареты бриллиант и вернувшись вручил Его величеству. Бриллиант в коробке положили на носилки, куда сел Его величество.

В домике было двое крестьян. Я позвал их, вручил им концы стремянки, а сам держался за середину носилок, чтобы кольца вдруг не выскользнули из-под плаща. Так мы дошли до монастыря, где благочестивые члены братии с величайшим уважением и признательностью встретили императора. Он сделал им много добра.

Мы переночевали в кельях, а утром часам к десяти подоспели и остальные коляски. Я помог императору совершить утренний туалет. После завтрака он спросил, запомнил ли я вчерашних крестьян. Поскольку они тоже ночевали в монастыре, я сказал:

— Они оба здесь, сир.

Он велел позвать их. Бонапарт находился в отведенной ему и маршалу молельне, когда крестьяне предстали перед ним. Он спросил, как их зовут, и сказал:

— Вы оказались самоотверженными и сильными людьми. Так что, Дюрок, дайте каждому по шестьсот франков премии и сверх того еще триста.

Мы продолжили наш путь. Как только мы добрались до Милана, Бонапарт стал рассказывать всему двору, как я перевел его через перевал Мон-Жени и особенно отметил мою преданность. Он выглядел бесконечно признательным за то, что было очень естественно для меня и что каждый бы сделал на моем месте, имей он мою силу. Каких только слов восхищения не услышал я от высоких дворцовых вельмож. Мосье Фишер даже прошептал мне:

— Император чувствует себя настолько обязанным, что, не сомневаюсь, наградит вас орденом Почетного Креста.

— Я с радостью приму, если меня наградят, — расчувствовался я, — хотя сам я об этом никогда не попрошу.

От теплых слов похвалы я и без того чувствовал глубокое внутреннее удовлетворение, хотя и делал все это, ни на что не надеясь и не претендуя.

Мы поехали в Венецию, провели там несколько дней и снова вернулись в Милан. По дороге нас догнал гонец и вручил императору парижскую почту. Через несколько минут Его величество спустил оконное стекло кареты и протянул мне раскрытый конверт:

— Бери, Рустам, это от твоей жены.

Хотя конверт был вскрыт, но я радостно улыбался, и император сказал:

— Женушка твоя просит венецианскую золотую цепочку.

В Милане он меня предупредил:

— Смотри, если вернешься домой без венецианской цепочки, тебя в дом не пустят.

— Обещаю, сир, как только встречу, непременно куплю, — ответил я.

Но тут вице-король сказал:

— Рустам, цепочку я сам хочу подарить твоей жене.

И в самом деле, наследующий день он вызвал меня и вручил для моей жены золотую цепочку 5 футлярчике.

Я получал письма от своей Александрин через императорского гонца. Эту привилегию предоставил мне мосье де Лавалет[16], и император никогда не возражал против этого.

Часто, особенно во время походов, привычка Наполеона вскрывать мои письма даже помогала мне.

Один знакомый полковник, которого по недоразумению лишили должности, еще в Париже умолял меня вручить его прошение Бонапарту. Император, правда, не раз обещал восстановить его в должности, но довольно неопределенно (мне кажется, он ждал докладной военного министра).

Через некоторое время, когда мы были в Испании, я получил письмо от жены, в которое было вложено и письмо полковника. Он сетовал, что дело затягивается, и просил, когда у императора будет хорошее настроение, скажем, когда он поет, не упустить случая и переговорить с ним.

Бонапарт получил почту вечером (мы находились в какой-то хижине в предместье Мадрида) и чуть погодя окликнул меня:

— Рустам, позови Меневаля![17]

Меневаль явился, а я ушел в соседнюю комнату, где обычно спал. Меневаль вышел от Наполеона довольно поздно и вручил мне письмо Александрин, которое снова было вскрыто.

Наутро во время туалета Бонапарт спросил:

— Рустам, что это за полковник?

Я коротко изложил суть дела и напомнил, что в Париже я много раз обращался к нему по этому делу, и попросил заступиться за незаслуженно обиженного. И заверил императора, что могу поручиться за невиновность полковника и что если он будет служить, у нашей армии одним храбрым офицером станет больше. Его величество твердо обещал по возвращении в столицу сразу же разобраться в этом сложном деле.

Действительно, в Париже напоминать ему не понадобилось. Генерал Друо, занимавшийся подобными вопросами и к которому я уже много раз обращался, однажды известил меня, что вечером военный совет должен вынести окончательное решение по делу полковника.

Вечером Наполеон сказал мне:

— Поздравляю, Рустам, твой приятель восстановлен.

Я уже знал об этом, генерал, выходя из зала заседания, сообщил мне о решении совета.

Во время той же поездки Наполеон сел однажды в коляску, чтобы поехать в ставку маршала Нея. С нами отправлялся и князь Бертье Невшатель. Когда я собирался подняться на мое постоянное место на переднем сидении экипажа, Его величество сказал:

— Рустам, ты езжай верхом, а свое место уступи Мюрату.

Мы ехали весь день и до места добрались лишь поздно ночью.

Однажды в Мальмезоне во время утреннего туалета он увидел из окна, которое выходило на узкий канал, стаю лебедей. Сразу же попросил у меня карабин, и как только я принес, выстрелил. Императрица в своей комнате одевалась. Услышав выстрел, она в одной ночной рубашке с наброшенной на плечи шалью вбежала к нам:

— Бонапарт, прошу тебя, не убивай лебедей!

Его величество упорствовал:

— Жозефина, не мешай мне, я развлекаюсь!

Взяв меня за руку, императрица попросила:

— Рустам, не заряжай для него карабин.

А Наполеон настаивал:

— Дай карабин.

Увидев, что я нахожусь в трудном положении, Жозефина вырвала из рук мужа карабин и унесла. Его величество хохотал как безумный.

В эти же дни он поехал на охоту в Бютар. Он любил бродить в лесу Сен-Кукуфы, где был очень глубокий пруд. Вдруг ему захотелось покататься на лодке, и он крикнул мне:

— Рустам, приготовь яхту!

То был подарок Гавра.

Я прыгнул в лодку, и лодочник стал грести к пристани, где находилась яхта. Когда мы подъехали довольно близко, я поспешил выйти из лодки, но ее качнуло, и я упал в воду. И сразу же почувствовал, что с большой скоростью иду ко дну что ноги мои вязнут в тине. Напрягши все силы, я вынырнул на поверхность.

Император крикнул мне:

— Рустам, плавать умеешь?

Услышав мой отрицательный ответ, он обратился к участникам охоты;

— Кто хорошо плавает, быстро на помощь!

Напрягши последние силы, я схватился за борт яхты и с большим трудом вскарабкался на палубу… Когда мы отплыли, я увидел, как охотники на берегу раздеваются, чтобы броситься в воду и спасти меня.

Его величество удивленно смотрел на меня:

— Как же это ты не умеешь плавать? Непременно научись. А теперь иди в замок и скорее переоденься.

Я очень быстро научился плавать, но увы, во время тренировок потерял в пруду бриллиантовую брошь, которую подарила мне императрица.

Вообще при дворе большого увлечения карточной игрой не наблюдалось. Сам Бонапарт на деньги играл редко. Помню, после битвы при Эйлау, в Остероде, он развлекался игрой в двадцать один с Мюратом, Бертье, Дюроком и Бессьером. Я был в соседней комнате, когда он позвал меня:

— Рустам, Рустам!..

Я вошел, а он протянул мне горсть золотых монет:

— Бери, это из моего выигрыша…

Это было шестьсот франков. На следующий день он дал мне еще шестьсот, а через день-семьсот франков. Во всяком случае, мне кажется, он радовался выигрышу, хотя могу припомнить только несколько случаев игры на деньги. Да еще однажды в Рамбуйе[18] я получил от него четыреста франков. Тогда, помню, императрица искала меня, чтобы великодушно вручить мне деньги[19].

Мы были в Фонтенбло. Все говорили, что Его величество готовится уехать на остров Эльбу. Он был очень грустен, едва говорил.

И однажды меня и еще кое-кого очень неприятным и деловым тоном спросили, намерены ли мы уехать вместе с Бонапартом. Я, естественно, ответил, что, не зная мнения Его величества, не могу дать окончательного ответа. Я и в самом деле собирался поставить перед ним одно важное условие.

Но мне тут же дали понять, что на острове император не будет нуждаться в мамлюке и если даже я поеду, то должен довольствоваться лишь коридорной службой. Возразив, я сказал, что где бы я ни был, стану выполнять те обязанности, которые выполнял раньше, и что кроме Наполеона я Другого хозяина не признаю и подчиняюсь приказам только дворцового маршала.

Разговор принимал все более неприятный оборот, особенно когда в него вмешался один высокопоставленный сановник и безапелляционным тоном заявил, что отныне я принадлежу ему и обязан выполнять его распоряжения. Я сказал, что никогда никому не принадлежал, кроме самого себя, и что даже моя служба у Наполеона была лишь честным, бескорыстным выполнением своих обязанностей. И в заключение я весьма резким тоном произнес:

— Поеду я или нет — зависит только от нас двоих, тем более при таких запутанных обстоятельствах. И я ни с кем не собираюсь делиться своими соображениями.

Я был крайне взволнован — никогда еще я не чувствовал себя таким униженным. Вот почему, когда граф Бертран[20] вызвал меня и со свойственной ему мягкостью и сердечностью спросил о моем решении, я, в другое время решительный и деловой, тут под впечатлением недавнего неприятного разговора смог лишь пробормотать, что хотел бы поехать, но прежде должен переговорить с Его величеством.

Но во всех случаях я до этого известил Александрин, что, возможно, не попрощавшись с ней, поеду на Эльбу, по приезде напишу ей подробно обо всем, и тогда она с детьми приедет ко мне. Разумеется, я обещал ей сделать все возможное, чтобы улучить время и в последний раз заглянуть домой.

Случай поехать домой представился, и я попросил у Его величества разрешения попрощаться с семьей. Наполеон тотчас же разрешил, но был грустен и озабочен, и я не решился заговорить о себе, так что он даже не узнал о тяжелом разговоре во дворце и моих сомнениях.

Рано утром я выехал из дворца и быстро добрался до Парижа. Жена сказала, что послала мне подробное письмо. Как ей ни трудно было расставаться с родителями, она соглашалась в письме с моим решением сопровождать Наполеона и выражала готовность по первому же зову взять детей и поехать на Эльбу. Это же она повторила и при встрече, но посоветовала тем не менее поехать в Фонтенбло и начистоту поговорить с Его величеством.

Она чувствовала, что я с моим характером не позволю, чтобы новые хозяева положения помыкали мной и унижали. Я признался Александрин, что не осмеливаюсь беспокоить своими личными вопросами Его величество, нервы которого сейчас крайне напряжены.

Поэтому я решаюсь на риск — поехать на Эльбу без предварительных переговоров. А если там меня станут оскорблять, то попрошу местных купцов переправить меня в Италию, откуда я с легкостью возвращусь во Францию. Но Александрин не одобрила этот план, она была уверена, что если я окажусь на Эльбе, уйти оттуда уже не смогу. Я наивно полагал, что никто не сможет заставить меня жить там, где мне не хочется…

Дома я пробыл всего два дня, но за это время я подготовил документы, которые заверил наш нотариус, адвокат Фуше. Согласно этим документам во время моего пребывания на Эльбе Александрин правомочна решать вместо меня все семейные дела.

И только после этого я со спокойной совестью вернулся в Фонтенбло,

Добрался до дворца поздно вечером и почувствовал, что все очень удивлены. В том числе и император, которого поспешили заверить, что я уехал навсегда. Увидев меня, он только сказал:

— Вернулся, Рустам?..

И больше ничего не смог добавить.

Я стал искать письмо Александрин, о котором якобы никто ничего не знал. Только один из моих друзей признался, что здесь не предполагали, что я вернусь, поэтому письмо распечатали и вручили гофмаршалу. Как я уже говорил, в письме не было ничего, что могло бы навредить мне, напротив, жена в целом одобряла мое решение ехать на Эльбу.

Как назло, в этот день по дворцу поползли слухи, что император намерен покончить самоубийством. Всю ночь я не сомкнул глаз и изваянием стоял возле дверей его спальни. Сплетни и пересуды так подействовали на меня, что я с тревогой следил за малейшим изменением выражения лица императора.

Представляете мое состояние, когда утром рано, едва проснувшись, он попросил у меня пистолет. Во всех других случаях я бы не замедлил это сделать, а тут решил не выполнять его приказа. И поскольку я открыто не мог не повиноваться ему, то, придумав всякие оговорки, пошел искать князя Бертье. Я рассказал ему о своих опасениях и попросил дать мне право не выполнять приказ императора в такой роковой для него час. Князь ответил коротко и резко:

— Это меня не касается…

И повернувшись, ушел.

Один из моих друзей тоже предупредил меня о возможном самоубийстве императора. Я заверил его, что ни о чем таком не имею понятия.

— Но вы знаете, дорогой Рустам,- продолжал он, — труднее всего ваше положение. Если, не приведи Господь, это произойдет ночью, толпу будет весьма нелегко переубедить, что вы не подкуплены великими державами и что император не застрелен вашей рукой.

От подобной перспективы я совсем отчаялся и решил бежать. На всякий случай я оставил Его величеству письмо. Я написал, что вынужден покинуть его, но готов вернуться по первому же его зову. К сожалению, тот, кого я попросил вручить мое письмо Бонапарту[21], не сделал этого. Возможно, мое письмо и было немного смешным из-за трудностей с французским языком и моей взволнованности. Но, несмотря на все это, я думаю, император понял бы меня…

В час дня я выехал из Фонтенбло и вечером добрался до Парижа. Очень обеспокоенная моя семья окружила меня. Оказывается, они очень тревожились обо мне и все время ждали известий.

Напрасно Александрин успокаивала меня:

— Господь велик, с императором ничего не случится. Мы будем готовы и как только он позовет, поедем.

Вдобавок ко всему граф Артуа[22] послал ко мне двух человек, которые потребовали у меня объяснений в связи с теми бриллиантами, что по распоряжению Бонапарта я взял у мосье Буйери[23].

Поскольку я точно выполнил отданный мне приказ, я не растерялся и рассказал этим господам, как по требованию Его величества я пошел к главному казначею, получил бриллианты и тут же отнес в кабинет Бонапарта. Император велел мне положить на стол кошелек с бриллиантами, а что случилось далее, я не имею представления.

Так прошло несколько дней, когда поползли слухи, что император покинул Фонтенбло. Я сразу догадался — мое письмо ему не вручили. Но когда узнал имена сопровождавших его людей, успокоился. Никто из них не стал бы делать мне зла, все они были мне по душе и были моими друзьями.

Вот почему я решил отправиться в порт и присоединиться к свите Его величества. Не теряя времени, Александрин поехала в Сен-Жермен на ближайшую почтовую станцию, чтобы нанять экипаж. Там ей встретился один знакомый придворный, который сказал:

— Вам вряд ли удастся нанять лошадей, я сам безуспешно старался взять коней и поехать за дядей в Фонтенбло.

Однако жена моя была настойчива — она стала просить и умолять станционных, служителей, но совершенно напрасно. Ей объяснили:

— Мадам, мы не в состоянии удовлетворить даже самых высокопоставленных господ…

Когда Александрин расстроенная вернулась домой ни с чем, у меня стало очень скверно на душе, но я утешил себя тем, что если бы мы даже и нашли коней, пропуска бы нам все равно не дали.

Но и на этом мои мучения не кончились. Один знакомый полицмейстер вполне серьезно посоветовал к возвращению роялистов покинуть Париж. Он считал, что лучше мне уехать по собственной воле и некоторое время пожить в провинции, чем сидеть дома и ждать ссылки. Это было уже нечто новое и неожиданное, мне и в голову не приходило, что меня когда-либо сочтут опасным элементом.

Но полицейский объяснил, что в Париже уже с подозрением относятся ко мне. Меня умоляли спастись и жена, и мои дети, которых я нежно любил и не хотел подвергать испытаниям. Поэтому перед въездом короля в Париж я укрылся в Труа, где оставался целых четыре месяца. Через два месяца после моего отъезда из Парижа моя семья обратилась к министру полиции с просьбой разрешить мне вернуться в Париж или хотя бы иногда приезжать. Спустя два месяца министр дал разрешение…

За несколько дней до родов императрицы Бонапарт по ночам будил меня и посылал к роженице за новостями. Я справлялся у окружавших Мари-Луизу женщин и докладывал Его величеству все, что узнавал от них. Однако самую последнюю перед родами ночь Наполеон сам провел с женой, причем, взяв ее под руку, заставлял ходить по комнате. У нее уже начались слабые боли. Часам к шести утра она немного успокоилась и уснула. Император поднялся к себе и позвал меня:

— Вода для ванны готова?

— Да, сир, давно…

Он вошел в ванную и попросил еды. Через полчаса его известили о приезде мосье Дюбуа[24].

— Наконец-то вы появились, Дюбуа, — обрадовался Его величество, — какие новости, сегодня все кончится?

— Да, сир, роды продлятся недолго, но мне бы хотелось, чтобы Ваше величество не спускались вниз.

— Почему?

— Хотя бы потому, что вы своим присутствием подавляете меня.

— Я не буду вам мешать, мне хочется, чтобы вы приняли роды, как вы принимаете у обычной крестьянки, и не обращали на меня внимания.

— Я хочу заранее предупредить Ваше величество, что мне не нравится положение ребенка.

Бонапарт потребовал дополнительных разъяснений, чтобы понять, что это значит, и спросил:

— И что вы в таком случае намерены делать?

— Сир, я вынужден прибегнуть к скальпелю.

— Боже мой, — заволновался Наполеон, — а это не опасно?

— Ничего не поделаешь, надо сохранить и мать, и ребенка.

— Во всех случаях, Дюбуа, прежде всего спасите мать. Пожалуйста, поспешите к ней, я сейчас приду.

Доктор вновь спустился по лестнице, ведущей прямо в покои императрицы. Его величество поспешно вышел из ванны, оделся и пошел на половину своей супруги. Я последовал за ним, ибо и мне было небезразлично, что делается внизу.

Но в спальню жены Наполеон вошел один. Все высшие офицерские чины собрались в гостиной, двери были широко раскрыты. Словно то был праздничный день. Я был в туалетной комнате, смежной с гостиной. Наши двери тоже были распахнуты.

Наконец новорожденный появился на свет. Император спросил у графини Монтескье[25], которая принимала ребенка:

— Мадам, ну что?..

Нянька ответила:

— Минутку терпения, сир, сейчас посмотрим.

Но Его величество не стал ждать, обеими руками он взял сына и показал всем. Потом быстро прошел в гостиную и сказал:

— Господи, прикажите, чтобы дали двести артиллерийских залпов!

Наполеон очень любил детей, часто спрашивал о моем сыне. Однажды я привел ребенка в его кабинет, императрица тоже была там, она улыбнулась и сказала:

— Какой прелестный наследник!

В то время моему сыну было четыре года, он со всеми говорил на «ты» и был лишен свойственной его возрасту застенчивости. Бонапарт обнял его, усадил на подоконник, и он сразу же начал играть с его орденами и спрашивать, кто их вручил ему.

— Такие вещи дают только тем, кто умен. Ты ведь умный, правда?

Его величество заглянул ребенку в глаза:

— А ну-ка погляди на меня!.. Да ты, видать, шалун…

Мне было не по себе, что мальчик разговаривает с императором на «ты» и усиленной мимикой старался призвать его к порядку. Его величество заметил это, повернулся ко мне спиной и продолжил беседу:

— Ты молишься Богу?

— Да, каждый день, — ответил мой сын.

— А как тебя зовут?

— Ашил Рустам, а тебя?

Я был вынужден подойти и сказать:

— Послушай, Ашил, это наш император.

Мой сын понял это по-своему:

— А, значит это ты каждый день ходишь с моим папой на охоту?

Бонапарт удивленно посмотрел на меня:

— Неужели и в самом деле не узнает?

Я стал оправдываться:

— Ребенок постоянно видел вас только в охотничьей одежде, поэтому в мундире не узнал вас.

Наполеон ласково потянул Ашила за ухо, растрепал ему волосы. Мальчику было очень весело, и ему хотелось продолжать болтать, но Бонапарт сказал:

— Мне пора идти завтракать, а ты как-нибудь еще раз приходи ко мне в гости.

Я спал на половине Бонапарта, в комнате, смежной с его спальней, где для меня каждую ночь ставили раскладушку. А в тревожные дни я придвигал раскладушку к дверям его спальни.

Однажды ночью Его величество не стал вызывать меня звонком, а просто открыл дверь и наткнулся на мою кровать. Он понял мои опасения и залился хохотом. На следующий день всем рассказывал:

— Если даже враги ворвутся в мою спальню, Рустам не будет виноват. Он защищает императорскую дверь своей кроватью.

Но, повторяю, я делал это только в тревожные дни, обычно же спал в середине комнаты, пока дворцовый маршал не нашел нужным поставить в комнате широкий шкаф с кроватью.

Подобные удобства были созданы в Сен-Клу. Во время нашего очередного посещения Сен-Клу дворцовый маршал заметил, что так будет аккуратнее и удобнее. Я нашел весьма уместным его нововведение и с этого дня спал на своей новой кровати.

Но однажды Его величество — вышел ночью позвать меня и, не найдя кровати возле дверей, страшно переполошился. Заметив шкаф, в котором стояла моя кровать, потряс меня за плечо. Спросонья я не сообразил, что происходит. Первой моей мыслью было, что это преступники ворвались в спальню императора. Я вскочил с места, чтобы схватить их. Однако тотчас же понял, кто передо мной, и страшно смутился. Тем более, что он осыпал меня упреками;

— Так-то ты защищаешь жизнь императора? Вот так все и покидают меня…

Я проводил его до дверей спальни, объясняя на ходу, почему я спал не там, где он ожидал, но он ничего не желал слушать. Лишь наутро, вспоминая о ночном происшествии, он долго смеялся над тем, как я испугался.

— Верно, сир, — признался я, — я и сейчас дрожу, вспоминая ту минуту. Мне показалось, что кто-то хочет ворваться в спальню Вашего величества. И даже в один момент я схватил вас.

Бонапарт рассказал об этом случае и Жозефине, которая всегда защищала меня:

— Бедный Рустам, он всем существом предан тебе, а ты со вчерашнего дня все подшучиваешь над ним.

Императрица так любила мужа, что симпатизировала всем, кто был искренне предан и верно служил ему. Более того, она покровительствовала таким людям, мирила, успокаивала Его величество, у которого, как известно, был безудержный, вспыльчивый нрав. Несколько раз меня спасло от отставки лишь вмешательство Жозефины.

И тем не менее кое-кому удалось лишить меня участия в парадах. Правда, во время подобных мероприятии у меня особых обязанностей не было, то была, так сказать, почетная служба, но я столько лет был при Наполеоне, почему бы мне не воспользоваться своими правами? Я был вынужден пожаловаться императору, что меня затирают.

Он лишь сказал:

— Никого не слушай, просто займи отведенное тебе место.

И издал на этот случай строгий приказ. Казалось, на этом внутренняя борьба кончилась. Однако вскоре мне дали понять, что дворцовые кони слабы и больны, а я только зря мучаю их. Я решил смириться и больше не докучать императору своими просьбами. И еще я втайне надеялся, что он сам заметит мое отсутствие, но поскольку он закрывал на это глаза, я больше разговоров не затевал.

Позже так попытались поступить со мной и во время коронационных торжеств.

Еще давно Его величество заказал для меня два праздничных мундира мамлюка, сшитых разными мастерами, один роскошнее другого. А однажды вечером он вызвал меня в большой салон и в присутствии высокопоставленных сановников подарил мне украшенный бриллиантами кинжал. По всему чувствовалось, что я тоже должен занять свое место в императорской свите. Откуда было мне знать, что для моего отстранения придумываются самые разные причины.

=Я был так уверен в своем участии, что однажды даже пошел к мосье Коленкуру, чтобы посмотреть на свою парадную лошадь. Но Коленкур весьма хладнокровно заявил, что для меня конь не предусмотрен и для выяснения причины послал меня к старшему церемонимейстеру[26]. Этот повторил то же самое и посоветовал обратиться к Его императорскому величеству. По его словам, распределение мест было сделано самим императором.

Во время обеда я улучил минуту и попросил у Наполеона разрешения принять участие в коронации. Император сказал, что это и его желание тоже, и позволил мне пойти к Коленкуру и выбрать хорошего жеребца. Но Коленкур продолжал стоять на своем. Не желая более надоедать Его величеству, я решил обратиться к императрице. Она великодушно согласилась переговорить с супругом и велела мне ждать их после обеда в гостиной. В тот момент, когда Его величество пил кофе, я неожиданно вошел к нему.

— Ну? — спросил Бонапарт. — Чего тебе?

Вмешалась Жозефина:

— Наш любимый Рустам очень огорчен. Ему не разрешают сопровождать тебя в Нотр-Дам, В минуту опасности он всегда был рядом с тобой, справедливость требует, чтоб он разделял и минуты твоей славы.

Бонапарт резко повернулся ко мне:

— Есть у тебя красивая форма мамлюка?

Я напомнил ему:

— Даже две.

— Иди надень и покажись.

Через мгновение я предстал перед его глазами в сверкающих, как солнце, одеяниях. Он и императрица нашли мою форму великолепной и, вызвав мосье Коленкура, распорядились выдать мне коня. Когда последний заметил, что я не могу участвовать в коронации, ибо по этикету в коронационных процессиях мамлюков не бывало, Наполеон решительно заявил:

— Он должен присутствовать везде…

Так мне посчастливилось проводить императора в Нотр-Дам, причем я чувствовал себя особенно счастливым оттого, что сумел устранить все воздвигнутые на моем пути препятствия.

В гардеробной был парень, который три дня разнашивал для Бонапарта новые туфли и сапоги. Звали его Жозеф.

Шел 1811 год, император был в Париже. Однажды утром он совершал туалет в присутствии старшего дворецкого и врача, когда в салон вошел сапожник Жак. Император не заставил его долго ждать:

— Пожалуйста, можете брать мерку.

— С удовольствием, сир, будьте уверены, останетесь весьма довольны.

— А сколько я должен заплатить?

— Двенадцать франков, мне кажется, совсем не дорого…

— Как не дорого, для такого маленького размера даже слишком дорого. Другие, правда, берут тринадцать, но чтобы не обидеть вас, я распоряжусь, чтобы вам заплатили двенадцать.

Когда сапожник ушел, Его величество спросил:

— Как звали этого молодого человека? Он истинный француз.

Но потом выяснилось, что туфли ему жмут, и нам пришлось отдать их на разнашивание Жозефу из гардеробной…

Сморгони[27] — польский город, славящийся дрессировщиками медведей. Мы остановились там во время отступления из России. Стояли жестокие морозы, дороги были покрыты таким слоем снега и льда, что стали совсем непроезжими. Его величество шагал, опираясь на толстую палку. Однако, несмотря на плохие дороги, через час по прибытии в Сморгони Наполеон сказал мне:

— Рустам, приготовь экипаж, скоро выезжаем. Найди Меневаля и возьми у него все деньги, какие есть.

Мосье Меневаль вручил мне шестьдесят тысяч франков золотом, которые были предназначены на нужды Его величества[28]. Сумму эту я прежде всего разделил на три части, первую спрятал в коробке, вторую в разрисованном кувшине и третью — в больших гильзах с двойным дном. Потом все это запер в тайнике экипажа и держал ключ у себя. В дороге за коней платил старший конюший. Я, конечно, закупил продовольствие, но мы не смогли его съесть, потому что вся еда замерзла, а бутылки с вином лопнули на морозе.

Наш быстрый отъезд вызвал у всех тревогу и у меня выпытывали, мол, о чем говорит и думает император.

Наконец вечером к девяти часам мы выехали в сопровождении трех гренадерских рот[29]. В экипаже Его величества сидел старший конюший. Маршал Дюрок и Лобо[30] были в санях. Вместе с польским офицером Воншовичем, переводчиком Бонапарта, я ехал впереди.

Было очень поздно, когда мы подъехали к первой станции[31]. Примерно треть наших значительно отстала. Я сошел с коня по нужде и заметил в ближайшей хижине слабый огонек. Войдя в дом, чтобы зажечь мундштук, я увидел растянувшихся на соломе нескольких мужчин. Одного из них я сразу узнал — то был офицер полиции императорской охраны. Увидев меня, он очень удивился:

— Каким ветром вас сюда занесло?

Я сказал, что нахожусь здесь с императором.

— Хорошо, что вы не прибыли раньше, — обрадовался он, — всего час назад казаки с криками «ура!» напали на село.

Снова я сел на коня, и мы продолжили путь. Нас сопровождали только несколько поляков, оставшихся от трех эскадронов. Лошади падали, и никакая сила на свете не могла заставить их подняться, так что на следующей станции у нас уже и сопровождающих не осталось.

Наконец добрались мы до Вильны, но Наполеон в город не вошел. В окрестностях города[32], на обочине дороги, ведущей во Францию, был домик, в котором он остановился, и велел вызвать к себе мосье Маре, герцога Бассано, находившегося в Вильне. Он тотчас же явился и пробыл у Наполеона больше часу. Наполеон почти ничего не ел, потому что наш провиант был несъедобен.

Мосье Маре предоставил императору своих шестерых коней и кучера. На рассвете мы вошли в Ковно, переночевали в трактире, хозяином которого был француз. В честь Наполеона в камине развели сильный огонь и сварили вкуснейший обед. Едва мы успели перевести дух, как пришлось снова сесть на коней.

Далее мы остановились в небольшом селении, где Наполеон позавтракал и занялся своим туалетом. Я взял с собой три смены белья и так как грязное белье не хотелось таскать с собой, то отдал трактирщице. Тут же все присутствующие бросились к белью и растаскали его по кусочкам.

В дороге император распорядился выдать Коленкуру денег. Я открыл свой разрисованный кувшин и спросил, сколько дать. Наполеон вырвал у меня из рук кувшин и опорожнил его прямо в шапку старшего конюшего. Но я попросил, чтобы сумма на всякий случай была уточнена. Коленкур высыпал золотые монеты на стол и по одной пересчитал их.

В этом же трактире мы оставили свои экипажи и пересели в сани. Его величество вместе со старшим конюшим сели в первые, крытые сани, маршал Дюрок и польский офицер — во вторые, а я вместе с генералом Лефевром-Денуэтом[33] — в третьи.

Императорские сани ехали очень быстро, и мы примерно на полдня отстали от них. Но на первой же станции я нашел письмо Наполеона дворцовому маршалу, в котором он приказывал приложить все усилия, чтобы мы с Воншовичем как можно скорее доехали до Франции.

Дворцовый маршал предоставил нам более легкие сани, но мы только на следующий день добрались до Варшавы и присоединились к императору. Он пообедал и принял разных сановников, в том числе архиепископа де Малина. Снова на санях продолжили мы путь и приехали в Познань. Местные власти явились в трактир и нанесли визит императору.

Увидев меня, мэр города воскликнул:

— Господин Рустам, вы обморозили лицо!

Удивительно, что я этого не заметил. Мэр послал человека, принесли пузырек какой-то жидкости, которой он посоветовал в день несколько раз натирать лицо и самое главное, близко к огню не садиться. По правде говоря, я перепугался и сразу же приступил к лечению. И хотя жидкость была прозрачна, как слеза, от нее мой нос стал шафранно-желтым. Даже император не смог сдержать удивления:

— В каком ты состоянии, Рустам!

Когда я сказал, что обморозил лицо, он тоже посоветовал не садиться близко к огню и даже предупредил, что у меня может отвалиться нос.

На следующий день во время утреннего туалета Наполеон принял саксонского короля, который предложил свой удобный экипаж. Его величество отказался, сказав, что на санях он доедет быстрее. В конце беседы и король тоже заметил:

— Бедный Рустам, мороз обезобразил его лицо!..

Прошло несколько часов, и нас догнал дворцовый маршал, Лефевр-Денуэт, польский офицер и все прочие, отставшие от нас.

Мы намерены были ехать в Эрфурт, но в Дрездене, где Сен-Эньян[34] был послом, мы сделали передышку. Император приказал послать экипажи в Эрфурт, где он отобедал и совершил туалет. Скоро пересланные послом экипажи прибыли, Его величество, как обычно, усадил возле себя старшего конюшего, и мы помчались вперед.

В Майнце мы встретили адъютанта Бонапарта, господина Монтескье. Император упрекнул его:

— Наконец-то вы явились, Монтескье. Смею заметить, вы отнюдь не торопились.

— Простите, сир, было чрезвычайно холодно, и лошадей тоже не нашлось…

— Ладно, ладно, ничего страшного не случилось, продолжим путь вместе.

Но в Мойе экипаж Его величества сломался. Пришлось взять кабриолет почтового смотрителя, куда по-прежнему сели император и старший конюший. Наполеон поручил мне взять все его бумаги и положить в другой экипаж.

Мы уже приехали в Париж, подошли к дворцу Тюильри, но часовой не хотел нас впускать. Бонапарт смутился:

— Мерзавец, ты не позволяешь мне войти к себе в дом?

Он так скрутил бедняге ухо, что тот наконец признал нас[35].

Еще никто из камердинеров не успел приехать, и я помог ему раздеться. Перед тем как уснуть, он мне сказал:

— Рустам, иди отдыхай несколько дней и скажи своему тестю, чтобы явился во дворец.

А наутро он заметил моему тестю:

— Рустам чересчур устал, но у него и в самом деле крепкое здоровье.

Через два дня я вернулся к своим обязанностям и по-прежнему стал участвовать в утренних туалетах. Корвизар тоже бывал там.

При виде моего почерневшего, как уголь, носа Его величество поручил Корвизару обследовать меня и сказать, нет ли серьезной опасности. После тщательного осмотра Корвизар сказал:

— Нет, сир, никакой опасности нет, но если даже нос отвалится, мы его снова пришьем.

Далее: Бонапарту грозит опасность

Читать также: Рустам Раза — Армянин: «Моя жизнь рядом с Наполеоном», С гвардией Бонапарта, Подарок Наполеона

Примечания

[1] Жан Никола Корвизар (1751-1821) — семейный врач Бонапартов, а после коронации Наполеона — его личный врач (пер.).

[2] Луи-Антуан Фовлье де Бурьенн (1769-1834) — французский офицер, участвовал с Бонапартом в итальянском и египетском походах, оставил очень содержательные воспоминания (пер.).

[3] Находящийся недалеко от Вены дворец 18 века, был королевской резиденцией (пер.).

[4] Одноименный лес и пруд в Мельмезоне (пер.).

[5] Старое название Каунаса.

[6] И в самом деле, он — таки обнаружил в саду мину (подл.).

[7] Хьюг-Бернар Маре, герцог Бассанский (1763-1839) — видный французский политический деятель, государственный секретарь, министр иностранных дел, при Луи Филиппе состоял на дипломатической службе (пер.).

[8] Речь идет, по-видимому, о генерале Гийо, но описанный случай совершенно не вяжется с тем авторитетом, которым пользовался Клод-Этьен Гийо (1763-1837). В 1813 г. он даже удостоился титула графа (изд.).

[9] Городок на месте слияния рек Сены и Цои, где 18 февраля 1814 года Наполеон победил объединенную армию Шварценберга (пер.).

[10] Дачные места недалеко от Парижа, здесь во дворце любил отдыхать Наполеон (пер.).

[11] Бизуар был казначеем прихода Национального банка Франции (издат.).

[12] Доктор Ланфранк был военным врачом Наполеона (изд.).

[13] Начиная с этого отрывка, почерк уже не Рустама (изд.).

[14] Граф Жан Рапп (1772-1821) — французский генерал, который отличился во время итальянского, египетского походов и особенно в Гданьске, где, перед тем как попасть к русским в плен, был управляющим. Он первый принял мамлюков в Марселе, составил из них роты (пер.).

[15] Известный бриллиант в 136 каратов французской королевской короны, приобретенный в 1717 г. Филиппом Орлеанским (пер.).

[16] Известно, что в 1802 г. граф де Лавалет был главным управляющим почтового ведомства (издат.).

[17] Барон Клод Франсуа де Меневаль (1778-1850) был личным секретарем Наполеона (издат.).

[18] Средневековый замок недалеко от Парижа, в одноименном лесу, там и до сих пор любят отдыхать французские президенты (пер.).

[19] Бонапарт играл очень азартно и любил плутовать. Поговаривали, что если даже Его величество будет играть на бобы, он все равно будет плутовать (подл.).

[20] Анри Готье, граф Бертран (1773-1844) — был одним из преданных Бонапарту генералов, поехал с ним на Эльбу и Св. Елену, а после смерти Наполеона перевез его прах в Париж (перев.).

[21] Об этом я узнал потом и слишком поздно (подл.).

[22] Шарль-Филипп Артуа (1747-1836) — из древнего королевского рода, в 1824 году сел на престол и процарствовал до 1830 года (пер.).

[23] Барон Буйери был главным имперским казначеем (издат.).

[24] Барон Дюбуа был акушером-хирургом императрицы (издат.).

[25] Графиня Монтескье была нянькой-гувернанткой двора (издат,).

[26] В то время придворным церемонимейстером был Луи-Филипп де Сегур (1753-1830), который с 1813 года стал сенатором и написал свои знаменитые «Мемуары» (издат.).

[27] За два дня до Сморгони мы были в Моподечно, где император попрощался со своей армией. Здесь был составлен последний, 29-ый тайный бюллетень армии (подл.).

[28] Фредерик Массон по-своему уточняет приведенный Рустамом факт, основываясь на следующей записи в счетных книгах Меневаля: «5-го декабря, в Сморгони на нужды Его величества выдано Констану 14000 франков». Это означает, что деньги были выданы не Рустаму, а Констану, Путаницы с именами не могло быть, потому что записям Меневаля предшествуют расчетные записи, произведенные в тот же день 5 декабря и подтвержденные подписью Наполеона (издат.).

Здесь как и в других примечаниях, очевидна тенденция французских издателей всячески умалить роль Рустама. Между тем дальнейшие страницы мемуаров подтверждают фактами, что Наполеон не только доверил Рустаму крупную сумму, но и видно, какую часть этих денег и на что он потратил (перев.).

[29] Их солдатами были в основном поляки, а позже кавалеристы неаполитанского королевского войска (подл.).

[30] Жорж Мото, граф Лобо (1770-1833) был видным военачальником, отличился, в частности, в сражении при Аустерлице, Иене, в русском походе. Во времена Луи-Филиппа стал маршалом (пер.).

[31] Это было в Компраное, которое многие называют Османьяной (подл.).

[32] Эта местность называлась Миедники. Император послал Маре к Мюрату сообщить, что Вильна обеспечена боеприпасами. Здесь нарушилась связь между Сегуром и Его величеством, поскольку Наполеон срочно выехал в Париж (подл.).

[33] Граф Шарль Лефевр-Денуэт (1773-1822) — генерал наполеоновской армии, участвовал в испанском, немецком и русском походах. После падения Бонапарта бежал в Соединенные Штаты. Получив разрешение Людовика XVIII, решил вернуться на родину, но корабль, на котором он возвращался, потерпел кораблекрушение, и он погиб (пер.).

[34] Барон де Сен-Эньян — старший конюший Бонапарта, при герцогском дворе саксонов был полномочным послом (издат.).

[35] Император вошел в Париж неожиданно, 19 декабря, через два дня после опубликования 29 бюллетеня (подл.).




ПОХОЖИЕ ПУБЛИКАЦИИ



Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.