Опубликовано: 22 Июнь, 2019 в 21:49

Хитрый ум на Востоке может быть только у армянина — Филип Марсден

За рулем своего темно-красного «плимута-фьюри», полыхаю­щего изнутри кумачовой обивкой, Степан выглядел совсем ма­леньким. Только был он самым хитроумным человеком из всех, кого я встречал на Ближнем Востоке, где хитрый ум ценится пре­выше всего. Он мог быть только армянином.

Я познакомился со Степаном в Айнчаре. У него были живые темные глаза, а энергия била из него ключом и выплескивалась на окружающих. Он тоже ехал в Дамаск, и в одно прекрасное солнечное утро мы проделали с ним обратный путь к границе. Теперь ливанцы отказывались выпускать меня из страны до тех пор, пока не убедятся, что сирийцы разрешат мне въезд в их страну.

А я не мог этого доказать, не проделав путь в две мили по ничейной земле. Для Степана это не составило проблемы. Для него и его «Красного зверя» дорога между Айнчаром и Дамаском была домом родным. Он забрал у меня паспорт и, развернув ма­шину по широкой дуге, плавно покатил к границе. Он даже хода не замедлил, пересекая ее, просто свесил в окно руку и махнул пограничникам. Они махнули ему в ответ.

Не прошло и часа, как машина сверкнула наверху красной крышей и вернулась.

— Все в порядке?

Он кивнул. На большой скорости мы взлетели вверх к перева­лу, проскочив ничейную землю, и спустились вниз, к сирийской границе. Там я целиком положился на своего спутника. Мы переходили из кабинета в кабинет, ждали, пока латиноамериканский дипломат оформит въезд в страну двух юных танцовщиц в боа из перьев; собрали печати и заполнили бланки; пришлось мне отве­тить на странные вопросы о моей семье и о моих контактах в Бейруте, а также заверить, что у меня и в мыслях не было поехать в Израиль (все рекомендательные письма от иерусалимского па­триарха я заблаговременно спрятал). Степан вовремя подсказал мне, кому из стражей границы сколько платить:

— Десять долларов этому… пять тому… этому ничего… сотня сирийских фунтов…

Получив разрешение, мы направились через границу вместе с сирийским майором, который втиснулся между нами на перед­нем сиденье: таможенники нас пропустили, также как и на остальных контрольных службах; подпрыгивая на ухабах, мы катились вниз по дороге, ведущей нас в Сирию, к пустыне, под лучами зимнего солнца, освещавшими каждую выбоину, и слу­ шали, как потрескивают разогревшиеся за день камни отвесных скал.

Степан вставил кассету в автомобильный магнитофон.
— Фрэнк Синатра… «Унеси меня на Луну». Моя любимая!
— Степан, ты молодец, — сказал я. — Спасибо тебе. Он засмеял­ся и сказал по-армянски:

— Этот, что здесь сидит, из тайной полиции. Я знаю всех напе­речет, но этот — плохой человек. Он сказал мне, что они послали вчера четыре телекса о тебе в органы безопасности Дамаска. Так что тебе повезло!

— Дело не в везении, — ответил я, — просто это очередное до­ казательство эффективности армянских связей.

Сирийская граница оказалась для меня самой трудной. После семи недель путешествия ее пересечение казалось мне большим достижением и укрепило мою веру в армян. Остальные трудно­сти, ожидавшие меня на пути в Армению, представлялись мне незначительными по сравнению с этой, и, как ни странно, неожиданно для себя самого я вдруг почувствовал, что с радостью возвращаюсь в Сирию. Действительно, мне ведь уже и не вери­лось, что я туда наконец попаду.

Сидевший между нами тайный агент полиции наклонился вперед и показал на дорожную насыпь. В тридцати футах внизу лежал перевернутый разбитый автомобиль.

— Вчера, — сказал он. — Я находился в этой машине. Она три­жды перевернулась.

— И вы не пострадали? — спросил Степан.
— Мой водитель в больнице А со мной все в порядке. Бог обере­гает хороших людей.

Последний вираж — и «Красный зверь» въехал в пригород Да­маска. Современная часть города состояла в основном из широ­ких прямых бульваров с изысканными фонтанами — верная при­мета диктатуры. Мы высадили майора у здания, в котором распо­лагалось его министерство, и поехали в Старый город. Степан остановился перед какими-то воротами.

— Иди по улице под названием Прямая, пока не дойдешь до Ворот Солнца.

Я кивнул.

— Справа от них увидишь армянскую церковь Святого Саркиса.
— Понятно.
— Звони подольше. Привратник частенько бывает пьян.

Но этот день был воскресный, и дверь оказалась незапертой. Литургия только что закончилась, и несколько армян пили кофе компании священника. Я вручил священнику письмо от Католикоса.

Он принял его с воодушевлением и лично проводил меня в комнату на самом верхнем этаже армянской школы. Строительные работы еще не были завершены, и пыль от штукатурки лежала на матрасе слов­ но патина. Сначала дверь долго не открывалась, потом не закрывалась.

— Надеюсь, что все в порядке, — сказал он.
— Просто замечательно. Я вам очень благодарен.

И я действительно был очень благодарен ему. В Бейруте меня предупредили насчет отелей Дамаска: дескать, они кишмя кишат опасными экстремистами. Не могу сказать, что я безоговорочно в это поверил, но был тем не менее чрезвычайно доволен, что не придется, особенно в такое время, проверять это на собственном опыте.

В стороне от улицы под названием Прямая, среди перенаселен­ных узких улочек, мощенных булыжником, я нашел залитый солнцем внутренний дворик, который соответствовал данному мне описанию. Его огораживал двойной ряд деревьев в форме подковы, выложенный плитами пол был залит мыльной водой. Женщина, согнувшись, энергично терла его щеткой.

— Акоп? — произнес я.

Она жестом указала мне на лестницу в дальнем углу и при­стально разглядывала меня, пока я на цыпочках проходил по уже вымытому ею участку пола. Она была явно недовольна, и град проклятий из Корана сопровождал мой подъем по лестнице.

Акоп был другом Ерванда, того художника из Бейрута, который стрелял в чаек. «Навести его, — упрашивал меня Ерванд, — по­ смотри, как он там. У него были некоторые трудности…»

Акоп явно питал чисто армянское пристрастие к темным ком­ натам. Единственное, что я вначале увидел, — это узкие косые полоски света, пробивающиеся сквозь жалюзи. Окно было рас­пахнуто, и я уловил запах жаровен и услышал гул голосов, звон посуды. Акоп сидел на диване — оттуда плыл дым его сигареты, свивался в клубки, проплывая в полосках света, и исчезал в узких щелях жалюзи. У него оказался густой выразительный голос, на английском он говорил хорошо.

— Как там поживает Ерванд? Полагаю, война плохо отразилась на нем. Не знаю, почему он не уехал из Бейрута.
— Он радуется, что война кончилась.

Теперь я смог разглядеть Акопа более подробно. Плотного тело­ сложения, в футболке и джинсах, босой. Вытянутые на диване ноги скрещивались в щиколотках. Движения его были неторо­ пливы и продуманны, тонкие губы слегка подергивались, когда он говорил.

Акоп зажег потухшую сигарету.

— Какое-то время назад мне хотелось вернуться в Бейрут. Когда расхлебают эту кашу в Заливе, я вернусь. А теперь я снимаю эту комнату и чувствую себя в ней счастливым. — Он медленно потер ладонью лоб. Счастливым он не выглядел. — Я перечитывал не­ которые места в «Книге скорбных песнопений» нашего Григора Нарекаци. Вам она нравится?

— Да… очень.
— Для меня Григор — великий мастер. Когда я читаю, мне слы­шится его голос. Вы понимаете, как он пишет, какая бездна отча­яния в его строках?! Когда он сравнивает себя с ослиным вырод­ком или сломанным замком в двери, или то место, где он пишет, что не в силах описать своих прегрешений, даже изведя море чернил и все заросли тростника. Каждый раз, перечитывая, при­хожу в безмерный восторг.

Акоп улыбнулся своим мыслям. Мало что роднило его с Григо­ром Нарекаци. Оба вели свой род из горных мест, окружавших озеро Ван. Оба унаследовали армянскую склонность к сетовани­ ям. Но Григор, родившийся в десятом веке, был глубоко верую­щим человеком, мистиком, посвятившим свою жизнь молитвам, он редко покидал стены монастыря. Акопу трудно было усидеть на одном месте.

История его жизни в его собственном изложении — это история жизни водомерки, скользящей по поверхности Ближ­ него Востока и снимающей с него сливки. Она заставила меня понять, насколько неоднозначной стала диаспора.

Пятнадцать лет провел он в безумной погоне за жизненными благами. На Ближнем Востоке едва ли найдется место, в котором он не побы­вал, и товары, которыми бы он не торговал. Он сметал любые препятствия на своем пути, все изведал и ничего ему не было внове.

Единственным местом, куда он не хотел ездить, была Турция. Когда-нибудь он туда поедет, но только не сейчас, ведь армян там не жалуют. Я попытался описать ему озеро Ван с его благородным синим светом и горами вокруг. Он вздохнул и покачал головой: это был иной мир, далекий от окружавшей его действительности.

Деду Акопа было семь лет, когда он бросил последний взгляд на озеро Ван. В его деревню пришли турецкие заптии и выгнали всех оттуда. Те, кого не застрелили на месте, вынуждены были уйти — спуститься с гор и отправиться в пустыню. Уходило два­ дцать пять семейств, а выжили только он и его двоюродный брат. Старик никогда не заговаривал о том, что же тогда происходило. Но незадолго до смерти он усадил юного Акопа у себя в ногах и тихим ровным голосом рассказал ему обо всем.

…Деревня была небольшой. У фонтана на площади поили ло­шадей, иногда вода из желоба вытекала на площадь. Перед тем как покинуть дома, жители деревни собрались у фонтана. Он запомнил, как молчаливы были взрослые и как кричали на них заптии. Он помнил, как насиловали его сестру, и женщину, кото­рая свернула с дороги и побрела в пустыню, а за ней бежали охранники и кричали: «Вернись! Куда ты идешь?!» — а она отве­чала им:

«Я иду на похороны Бога». Он вспоминал, как мучила их жажда в жарких местах южной Анатолии, этапы двигались по старой дороге вдоль реки, но пить им не давали. Его брат плакал и умолял дать ему воды, тогда мать зачерпнула полную ладонь из следа, оставленного копытом осла. Через день мальчик умер. Не прошло и недели, как умерла мать.

Дед Акопа и его уцелевший двоюродный брат каким-то образом добрались до одного из сиротских приютов в Алеппо. Оттуда они переехали в Бейрут. Оба они женились почти в одно и то же время на девушках-сиротах родом из окрестностей озера Ван. Но бремя пережитого оказалось не по силам его брату. Когда его жена уже носила первенца, он повесился.

А отец Акопа постепенно сколотил свое дело в Бейруте, прода­вая в розницу одежду из Европы, и в свою очередь обзавелся единственным ребенком, сыном. Самого Акопа ожидала легкая жизнь. Он был одаренным ребенком, избалован отцом, который потакал его прихотям, и предоставлен всем соблазнам бейрут­ ской жизни конца 1960-х.

Обучаясь в американском университе­те, он втянулся в прибыльные, но сомнительного характера ма­ хинации бейрутских коммерсантов. Несколько лет он преуспе­вал, участвуя в контрабандной торговле предметами старины и подвергая себя риску.

С началом войны это дело заглохло, но вскоре транзитом через разрушенную столицу пошли потоком товары другого рода: маковая соломка, оружие, гашиш из долины Бекаа.

Акоп увлекся и этим. Его дела закручивались на весьма высо­ком уровне — возможности казались неограниченными.Но он начал делать ошибки и шесть месяцев промаялся в еги­петской тюрьме по обвинению в контрабанде валюты. Тогда-то он и начал употреблять наркотики.

Однажды ночью на севере Ирака в городе Мосул он оказался на плоской крыше жилого дома. Был душная ночь, и был он, дергаю­ щийся, с расширенными от многомесячного потребления кокаи­ на зрачками.

Он поднялся на парапет и увидел, что ночной гори­ зонт окаймляют оранжевые сполохи. Остаток здравого смысла помог ему понять, что это горят факелы нефтяных скважин в пустыне. Но чем дольше он смотрел на них, тем они становились все больше, вот они приблизились, окружив его огненным коль­цом так, что он не мог пошевелиться.

Ему показалось, что он попал в ад. Вспомнилось вдруг все, что когда-то рассказал ему дед. Он увидел турецких заптиев, скачущих верхом вдоль колон­ ны. Он чувствовал, как пересыхает в горле, и видел след ослиного копыта. Появилось ощущение, что ставший шершавым язык раз­бухает во рту, уже не помещаясь.

Лицо его пылало от жара. Когда он опустил взгляд, то увидел, что его кожа покрывается лопаю­щимися пузырями; тогда он сорвал с себя рубашку и побежал внутрь дома. Он выпил воды из бутылки, и у него начались дру­гие галлюцинации: деревня близ озера Ван, его юная бабушка сидит на корточках в тени орехового дерева и плещется в лью­щейся из фонтана воде…

— Это было еще хуже, чем огонь, — рассказывал Акоп. — Тогда
понял, что значит быть армянином. Деревня, которую я увидел тогда, всегда стоит у меня перед глазами.

После всего, что произошло с ним, Акоп изменился, он стал истинным армянином. Он решил всерьез заняться музыкой и при этом поставил перед собой цель — уехать на жительство в Армению, в Советскую Армению. Он добился приема в Ереван­скую консерваторию. Это произошло два года назад.

Он закурил следующую сигарету и загадочно посмотрел на ме­ ня.

— Позволь мне рассказать тебе об Армении. О Великой Арме­ нии! Когда я впервые приехал в Ереван, мне не верилось, что это свершилось. Армяне в армянской столице, под сенью Арарата. Я с головой погрузился в их жизнь — политические собрания, ис­ кусство… Я общался с композиторами и поэтами, прочитал много книг по армянской истории. Я даже начал писать оперу, взяв за основу эпизод из жизни двора Багратидов в Ани. Я стал «хорошим армянином». Прошло немного времени, и что-то изменилось.

Акоп находился в Армении, когда там началось сопротивление власти Москвы. Ереван охватила жажда перемен — интеллектуа­лы поняли, что хватка Кремля слабеет. Наконец они могут гово­рить во всеуслышание. Однако новое состояние общественной мысли обернулось своей мрачной изнанкой — либерализм на деле оказался анархией, национализм взяли на вооружение бан­диты. Оружие попало не в те руки, и десятилетиями копившиеся горечь и разочарование выплескивались на поверхность весьма своеобразно.

Поздним октябрьским вечером, возвращаясь домой, Акоп шел по Еревану. Возле него остановилась машина, открылась задняя дверца. Вышли два армянина и быстро затолкали его в машину. Ему приставили к щеке дуло автомата Калашникова и отвезли в горы. Там его заставили встать на колени и очищать камни от тонкого слоя земли.

— Копай могилу!

В течение трех часов они всячески издевались над ним, угро­жая пристрелить, на время оставляли его в покое — и снова при­ нимались за старое. Перед самым рассветом они повезли его по направлению к Еревану и возле железнодорожной станции вы­бросили из машины.

— Я до сих пор не понимаю, что им было нужно. Они знали, что приехал из-за границы. Я предлагал им доллары… Но дело было не в деньгах. Я пробыл в Ереване еще несколько месяцев, но после той ночи я стал все воспринимать по-другому. Если доберетесь до Армении, будьте там осторожны.

— Но вы по-прежнему «хороший армянин»? Впервые за время нашей встречи он улыбнулся:

— Понятия не имею. Но определенно, больше всего я — армя­нин.

Отрывок из книги Филипа Марсдена: Перекресток: путешествие среди армян Читать также: Глаза синие как озеро Ван — Филип Марсден, Пещера в Шададди — Сирия — Свидетель зверства турок, История армян — Это история выживания, Армяне в Венеции — Филип Марсден, Арарат во всем, что связано с Арменией, Армяне Кипра — Филип Марсден, Армяне Бейрута, Другая сторона армян Бейрута, Путешествие среди армян — Долина Бекаа

Американские мускул кары




ПОХОЖИЕ ПУБЛИКАЦИИ



Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.