Армяне Бейрута – Филип Марсден

Бейрут издавна считался неофициальной столицей армян в изгнании. В добрые времена армянский квартал самоуправлялся наподобие полу автономной республики. В нем проживало более четверти миллиона армян, имевших могущественные связи во всем мире.

Они контролировали большую часть торговли в Бей­руте и значительную часть промышленных предприятий. И хотя впереди у меня была целая неделя, и я должен был провести ее в стране, которая занимала активную позицию в только что окончившейся войне в Заливе, поэтому задерживаться в Бейруте желания не было. Мне хотелось поскорее закончить свои дела в Ливане и оказаться в Сирии.

Позади была долгая бессонная ночь. По всему судну — в барах, на палубах — разносились громкие голоса возвращавшихся ли­ ванцев. Все они были молоды, все христианского вероисповеда­ ния, все были одеты в просторные одежды вроде прозрачных сатиновых балахонов.

Между ними бродили, шатаясь, ребята из смены охранников французского посольства в Бейруте и вовсю наслаждались последними часами своего увольнения. Я побесе­довал с группой чиновников, которые сидели за столиком, жести­ кулируя над ополовиненными бутылками кларета; остальные играли в рулетку с жирными, увешанными золотыми цепями бейрутцами, в то время как другие, облепив бар, обливались по­том и орали друг на друга, затем дремали, положив голову на стол, в салоне. А над всем этим действом с двух телевизионных экранов мерцала Саудовская пустыня, но на нее никто не обра­щал внимания.

Наутро вид у французов был измученный и унылый. С причала махнул женам рукой на прощание и пошел к выходу на набе­режную. Я видел, как их увозили на грузовиках, видел их помя­тые лица, повернутые назад, с остекленевшим взглядом, будто их везли на эшафот.

Я поставил сумку на парапет набережной и стал размышлять, как действовать дальше. Посмотрел в одну сторону, потом — в другую. Постоял, прижавшись спиной к парапету. Неподалеку оказались две корзины с барабулькой, в пыли бился свежепой­манный скат. На камнях сидел рыбак и чинил сети.

Солнце осве­щало горы и сверкало на крыше рубки полузатопленного кабо­тажного судна, рваные края пробоин уродливо извивались на его палубе. Стояло очаровательное средиземноморское утро, но на­слаждаться им мне показалось сейчас неуместным. Кому можно довериться? Какие районы города безопасны?

Нашел такси — изображение святого Христофора, покачивавшееся за стеклом водителя, внушило мне доверие. Мы выехали на дорогу в сторону Бейрута, идущую вдоль побережья, на кото­ром были видны следы войны; мы ехали между линией берега с одной стороны и суровой твердыней гор — с другой, миновали подножие тридцатифутового Христа в стиле известной статуи Христа в Рио-де-Жанейро и церкви, похожей, на Нотр-Дам, что во Франции, со своих бетонных фронтонов взывающих: «Protegez — nous!»1.

И со всех сторон над нами нависали фасады полуразру­шенных зданий со следами от шрапнели — мертвые дома. Десять миль — это около полудюжины контрольно-пропускных пунктов. Нам пришлось пробиться через все. Колонна потрепанных в вой­не танков прогрохотала мимо.

Я издали заметил через ветровое стекло верхушки пилонов бейрутских домов и подумал, что вы­ глядят они нормально. Но по мере их приближения мне станови­лось не по себе. Когда мы приехали в Антелиас и я увидел церковь с цилиндрической формы куполом и характерным зубчатым ко­нусом, мне сразу стало легче. Я обрадовался ей, как старому другу.

— Здесь! — Я наклонился вперед. — Высадите меня здесь. Такси свернуло с шоссе и медленно, чтобы не попасть в ворон­ку, подъехало к черным двустворчатым воротам кованого желе­за. На обеих створках виднелись двойные изображения — жезла митры Армянского Католикосата Киликии.

Кипра я попытался дать телекс в монастырь в Антелиасе, главный центр бейрутских армян. Но мое послание где-то затеря­лось. Привратники не имели обо мне ни малейшего представле­ния.

Я показал им написанное по-армянски письмо, в котором Патриарх Иерусалимский рекомендовал всем, к кому я обращусь, оказывать мне всяческое содействие, и молоденький священник одобрительно кивнул.

Он проводил меня в резиденцию Католи­коса и представил секретарю, который, в свою очередь, ввел меня в большой кабинет, отделанный панелями из тикового дерева. В глубине кабинета за широким письменным столом восседало духовное лицо пожилого возраста.

Его Святейшество Гарегин II, Католикос Киликии, духовный лидер, пожалуй, трети всех армян мира, имел весьма представи­тельную внешность. Коренастый мужчина с голубыми насторо­ женными глазами, от которых ничто не ускользало. Война ему дорого обходилась — это ясно читалось на его усталом лице.

Под­час его напряжение сменялось внезапным раздражением; и тогда он, как бы полушутя, проклинал войну, в очередной раз протяги­вая руку к коробке с сигарами, изготовленными специально для него по заказу армянина из Кувейта, о чем свидетельствовала шелковая лента с надписью: «Е.С. Гарегин II».

Мы завтракали вдвоем в его личной столовой. В этой комнате стоял длинный стол и было два окна. Одно из них выходило на тянувшуюся вдоль побережья дорогу, и через плечо Католикоса я мог видеть, как рывками, то и дело останавливаясь, продвигается транспорт, скопившийся перед въездом на поврежденную в ре­зультате артиллерийских обстрелов эстакаду. За эстакадой вид­нелось море.

— Артишоки, — произнес он. — Надеюсь, вам нравятся арти­ шоки.

— Артишоки чудесные.
— Мой врач говорит, что они успокаивают нервы. Какое-то время мы молча трудились над листьями. Повар Католикоса, по­жилой армянин в наглухо застегнутой рубашке, стоял в дверях кухни наготове. Он быстро собрал тарелки, и Католикос присту­пил к беседе:

— Позвольте, я начну с важного для меня момента. Если я пра­вильно понял, вы интересуетесь Армянской церковью именно как действующей церковью, в отличие от большинства людей, которые видят в ней всего лишь объект археологических изыска­ ний.

Я ответил ему, что именно так и обстоит дело, что меня интере­ сует буквально все, касающееся армян как нации.

— Но, возможно, в этом виноваты и некоторые армяне.
— Почему вы так говорите?
— Ну… история Армении… весьма тяжкое бремя.

Я рассказал ему об одном метафорическом образе поэта Геворга Эмина, который произвел на меня большое впечатление: он срав­нил армян и их прошлое с павлином и его веерообразным хво­стом — все самое примечательное находилось у них позади. Он кивнул головой, соглашаясь.

— Разумеется, церковь должна сочетать в себе традицию и на­дежду. Здесь, на Востоке, мы более склонны объединять эти поня­ тия. А вы, на Западе, полагаете, что религия и политика должны существовать отдельно друг от друга. Но разделять их абсурдно!

И тут я понял, что слышу в этой критике отголосок его соб­ ственной дилеммы. Религиозный лидер оказался загнанным в ловушку противоречий между сложностями армянской полити­ки и гражданской войны в Ливане. Годами боролся он за то, чтобы армяне оставались вне местных междоусобиц и альянсов.

Ему удалось кое-чего добиться. Теперь, сказал он, государственные деятели встречаются с ним и признают, что армяне были правы во всех отношениях; «позитивный нейтралитет» — так Католикос обозначил свою позицию, но его слова заставили меня вспомнить про молот и наковальню. Мусульмане с недоверием относились к армянам, потому что те исповедуют христианство; христиане других конфессий — из-за расхождений в рамках одной веры.

Но в действительности настоящую борьбу армяне всегда вели в другом месте — с турками, за возвращение потерянных земель в Анатолии. На пароходе, увозившем меня с Кипра, один ливанец сказал мне, что армяне непреклонны и безжалостны в защите своего нейтралитета. Если погибает один армянин, сказал он, на следующий день два-три трупа лежат на тех улицах, где прожи­ вают виновные в его убийстве.

Католикос покончил с обедом и взял очередную сигару.
— Слышите, бомбят, — сказал он.

Последний год оказался самым трудным. Аун засел в горах, правительственные войска стояли у их подножия. Монастырь находился между ними.

Монахи выбрали в качестве убежища подпольную типогра­ фию. Молодым монахам приходилось выбегать за ограду мона­ стыря, чтобы купить в магазине продукты.

Два месяца провели они в подвале, все ночи напролет рисуя друг друга при свете фонаря-«молнии» или играя в нарды, а Като­ ликос, отгородившись от остальных, пожевывая сигару, записы­ вал свои размышления о войне под названием «Крест из ливан­ ского кедра».

Католикос отвел мне комнату в монастыре. На потолке видне­ лось свежее пятно штукатурки — во время обстрела в этом месте снаряд пробил крышу. Вечер я провел за чтением «Креста из ливанского кедра», в котором меня поразила безысходность вой­ ны, ведущейся в городе.

Утром один из местных жителей, инженер по профессии, повез меня на своей машине в Бурдж-Хаммуд. Срок ультиматума, предъявленного Саддаму, истекал; инженер высказал предполо­ жение, что Саддам выведет свои войска из Кувейта, но я в этом сомневался.

Более семидесяти лет назад, в разгар другой войны, армяне прибыли на окраину Бейрута. У большинства не было ни обуви, ни личных вещей. Это были армяне, спасшиеся от турец­кой резни, потрясенные тем, что им удалось выжить; они копа­лись в отбросах, прочесывали пляжи в поисках чего-нибудь мало-мальски ценного.

Вскоре построили бараки из досок, это место они назвали лагерь Мараш — в память о том месте, которое им пришлось покинуть. Они думали, что скоро им разрешат вер­нуться. Но не дождались. Эти армяне по-прежнему живут там. Кое-где бараки сохранились, но в основном Бурдж-Хаммуд — со­ временный поселок.

Казалось, это единственное место из всех, что я видел в Бейруте, где люди заняты делом. Поскольку в дело­ вой центр Бейрута им хода не было, они создали здесь свой соб­ ственный.

Здесь все кипит, все торопятся, и все это — благодаря процветающей здесь торговле; жителей остального Бейрута сюда влечет занятие, которое они предпочитают всем остальным, — посещение магазинов и возможность делать покупки.

— Знаете, какое хобби у армян? — Инженер вел машину по центральной улице Бурдж-Хаммуда.
— Какое?
— Строительство. Когда у ливанца заводятся деньги, он поку­ пает одежду или машину. Но армянин… он покупает кирпичи и складывает их один к одному.

Его слова были сущей правдой — по всему Бурдж-Хаммуду вид­ нелись небольшие подъемные краны и бетономешалки. И еще одна особенность. Я впервые оказался в месте, где армяне состав­ляют большинство населения, где вывески магазинов написаны сначала на армянском, а потом на арабском, где в общественных местах звучит армянская речь, где армяне лечатся и удаляют зубы у армянских дантистов, где мясо разделывают армянские мясни­ки, а одежду кроят армянские портные, где целые секции книж­ных магазинов отведены для книг Чаренца, Тотовенца и Уильяма Сарояна.

Здесь имелась армянская футбольная команда и повсю­ ду под машинами лежали, раскинув торчащие наружу ноги, ар­ мянские механики. Улицы носили названия утраченных городов: Айнтаб, Мараш, Адана…— все это воспринималось как проявле­ние уверенности или вызова, с которыми мне до сих пор не дово­дилось сталкиваться. Складывалось такое впечатление, что армя­не как бы родом из этих мест.

Я расстался с инженером на одной из его строительных площа­док и отправился на розыски художника, о котором мне рассказа­ли в монастыре.

Ерванд обитал на первом этаже пострадавшего от ракеты многоквартирного дома. Квартира принадлежала его родителям, пе­ режидавшим войну в Каире. Ему было больше тридцати; смуг­ лый, как и положено армянину, с широкими клинообразными бровями и густой гривой спутанных черных волос.

Состояние его души поражало необычайной суровой напряженностью, словно он жил в постоянном ожидании чего-то. Он часто проводил рукой по шее, заросшей колючей щетиной. Квартира его производила весьма мрачное впечатление.

Несмотря на то что он жил в ней уже давно, она все еще вызывала ощущение запустелого времен­ ного жилища человека, часто переезжающего с места на место. На плиточном полу лежал ярко-красный ковер, такого же цвета была обивка стульев. На спинке софы, словно салфетка, лежал шарф с названием футбольной команды «Манчестер юнайтед».

— У меня есть спортивная майка, носки и подушка «Манчестер юнайтед». Знаете, почему «Манчестер»?

— Наверно, потому, что там есть армянская община? Манче­ стер — город, в котором впервые обосновались армяне в Брита­нии.

Он покачал головой и улыбнулся:
— Когда я впервые услышал название, то сразу понял — оно армянское: манч-ес-тер — «Ты еще ребенок!».

Из гостиной мы перешли в студию, где у стен стояли картины, множество картин. Ерванд был художником-экспрессионистом, его палитра отличалась приглушенным землистым колоритом, в ней преобладали серовато-голубой, коричневый и безрадостный горчично-желтый, который неожиданным образом проступал везде.

В одних картинах было что-то метафорическое — лица с широ­ко расставленными большими глазами, но без рта; полотна, на которых, словно масляные пятна, были наляпаны цветные заго­гулины. Лучшие из них составляли серию мрачных таинствен­ных образов; казалось, что изображен камень частично мертвый, а частично живой. Горы, пояснил он; армянские горы, которых он никогда в жизни не видел.

— Восемь месяцев работы. Вот все это…— Их можно было счи­тать дюжинами. — Когда я начал, то уже не мог остановиться. Это было сильнее меня. Тогда, в прошлом году, расстреляли два резер­вуара. Они горели всю ночь. Сначала один, потом второй. Я схва­тил кисти и после этого, когда уже вовсю стреляли и каждый искал место, где можно спрятаться, пришел в свою студию и начал писать. Я не мог остановиться!

В произведениях Ерванда война приобрела отчетливые черты. Видимо, эти картины предназначались для тех, кто, не избежав кровавых перемен, привык к ним настолько, что перестал обра­ щать на них внимание. Даже если они и делали это, то только для бравады. «Полная свобода» — эти два слова Ерванд употреблял часто. Для него они означали первопричину возникновения войн, но для меня — всего лишь разновидность ее худших прояв­ лений.

Потом мы пошли гулять к морю. Ерванд обожал море. Он не замечал скопившуюся за годы грязь, обломки, превратившие прибрежную зыбь в плавучую свалку. Он глубоко вдыхал мор­ ской воздух и, прищурив глаза, смотрел в даль тянувшегося перед нами берега.

— Мне нравится это место, здесь так спокойно. А тебе?
На автостраде за нашей спиной скрежетал и грохотал транс­ портный поток. По соседству, на прибрежных камнях, переруги­ вались два рыбака. Я кивнул, соглашаясь.

Ерванд отвечал на все мои вопросы о войне. Он бегло перечис­ лил, словно по списку: хаос, бомбежки, снайперов, исчезновение людей, контрольно-пропускные пункты, где убивали без разбора; дни, когда круглосуточно велся артиллерийский обстрел, по де­ сять снарядов в минуту.

Как-то утром в прошлом году — он в это время брился — раз­ дался мощный взрыв. Он решил, что произошло землетрясение и даже по радио объявили об этом. На самом деле взорвался резер­ вуар с газом, в который попал снаряд. Обломок от него упал в двух милях от армянской школы в Бурдж-Хаммуде. Он оказался таких размеров, что под ним спокойно можно было поставить два автомобиля.

Был случай, когда уличный бой охватил то здание, где он жил. Стреляли на лестнице, и вооруженный мужчина ворвался в его квартиру. Ерванд ждал с револьвером в руке. Он убил человека прежде, чем тот увидел его.

Ерванд схватил меня за руку. Он обратил мое внимание на стаю чаек, собравшихся на куче отбросов для выяснения отноше­ ний.

— Вы любите птиц?
— Да, люблю.
— Я тоже. Пока шла война, я выходил из дома и стрелял по ним из ружья. Мой друг, живущий в Канаде, говорит, что у них это невозможно. Нужно иметь лицензию. Лицензию… представля­ешь?!

Отрывок из книги Филипа Марсдена: Перекресток: путешествие среди армян Читать также: Глаза синие как озеро Ван – Филип Марсден, Пещера в Шададди – Сирия – Свидетель зверства турок, История армян – Это история выживания, Армяне в Венеции – Филип Марсден, Арарат во всем, что связано с Арменией, Армяне Кипра – Филип Марсден