Сюник продолжал свою прекрасную и тяжкую борьбу, которая велась не во имя спасения части нашего народа или освобождения неотъемлемой части Армении — двойная эта цель была уже достигнута, — а во имя преследуемой и травимой большевистским зверем армянской интеллигенции, которая нашла прибежище в нашем горном краю. Красная Армия, застав Армению без ее интеллигенции, подступила к Сюнику и окопалась под его стенами.
Как упустившая добычу взбешенная собака, она остановилась близ границ Сюника, обратив свою морду к нашим позициям. Враг, знавший охоту только на зайцев, памятуя кровавый опыт прошлого, понимал: чтобы добраться до армянской интеллигенции на сюникском берегу Аракса, он прежде должен одолеть льва, живущего в каждом сюнийце.
Он знал, он чувствовал это и в бессильной ярости снова и снова натравливал на Сюник своих псов — свою армию. И только. Упущенная добыча была не из обычных. Сорвалась охота турецко-большевистского командования на армянскую интеллигенцию, массовая охота на цвет нашего народа, в случае успеха которой армянство было бы обезглавлено.
Смертельный приговор армянской интеллигенции был вынесен давно. Армянская интеллигенция должна быть уничтожена — так решили товарищи Энвер и Зиновьев, когда лобызались в татарской столице. Спустя несколько дней после первого съезда коммунаров Востока в советской газете “Красный авангард” был опубликован приговор, вынесенный армянской интеллигенции этими монстрами: “Дашнакцутюн должен быть уничтожен наголову”.
Армянская интеллигенция должна жить, чтобы жил и армянский народ, — в свою очередь решил Сюник и взял под защиту своих мощных орлиных крыльев многотысячную массу беженцев из Араратской долины.
— Сдайте нам армянскую интеллигенцию, сложите оружие и тем самым спасите ваши села. Если вы не примете наш ультиматум, они будут преданы огню и мечу.
— Иди и забери! — отвечал армянин-горец и продолжал черной тучей висеть над головами русских, турецких и татарских войсковых частей. Враг грозился инсценировать на берегах Ерасха времена Шах-Аббаса. Он из кожи лез, желая утопить в родных водах ум и душу армянского народа, но не решался приказать своей своре: “Ату!”
Грозные ультиматумы сменялись делегациями, парламентерами, листовками, неизменно надменными и угрожающими. Враг грозился, сжимая в карманах кулаки. Турки и татары изрыгали брань в адрес моих отрядов — но и только.
— Собака лает, ветер носит, — отвечал Сюник на все заявления врага, продолжая свое важнейшее дело спасения армянской интеллигенции.
Так на границах Сюника оставались стоять друг против друга смертоносная рука, вооруженная советским топором, и стальное крыло орла-Сюника.
Героический край смотрел прямо в глаза врага, удерживая его под своими стенами, дабы тысячи людей, вырвавшихся из когтей красной смерти, могли спокойно и без потерь перейти к безопасным берегам. Так были спасены армянская интеллигенция, студенчество, офицерство.
И это в то время, когда в Горной Армении правил царь-голод; когда народ в большинстве своем кормился одними овощами со своих огородов; когда на позициях у моих бойцов не хватало даже черствого хлеба; когда в один из наших оружейных складов был доставлен труп крестьянина, посланного перевезти пушку, — трагическая жертва высокого долга.
И это в оторванном от мира краю, где у воевавших недоставало боеприпасов, не было живой связи с внешним миром, надежды на помощь извне — всего того, без чего современные армии, не помышляя о сопротивлении, сдают врагу свои знамена на поругание.
В этом тяжелейшем положении, когда на попятную идут целые государства и армии, сюниец не опустил свой щит, и только благодаря этому сегодня жива араратская интеллигенция.
Сюник не имел ничего, почти ничего для ведения войны, но у него было абсолютное осознание серьезности создавшегося положения и выпавшей ему роли, было самое чудодейственное оружие мира — внутриродовая мораль.
Мои отряды не бросили свой щит, ибо ими руководила не человеческая слабость, а чудотворный родовой дух. Они понимали, что Армения без географического ее костяка, каковым является Сюникский край, и армянский народ без его интеллигенции существовать не могут.
Мои бойцы четко сознавали, что смириться с потерей изгнанников, нашедших прибежище в Сюнике, означает смириться с гибелью всего армянского народа.
Оттого они с полным осознанием своего долга оставались на боевых позициях, когда решался вопрос быть или не быть армянской интеллигенции. Из понимания этого и проистекала их высокая ответственность, перед которой оказались бессильны турецкие, татарские и красные орды.
Гарегин Нжде «Род – наша опора».
