Бывают люди – праведники по природе своей. Именно на их долю выпадает ветер, мор, глад и трус, но именно их незамутненый взгляд позволяет навести на фокус размытый контур истории.
В предвоенные времена, когда размытость внутренних границ неизбежно приводит к непереносимому для глаза слепому пятну, к разросшемуся бельму постепенно вытесняющему все прежние приметы и привычные очертания, когда поле помутненного зрения превращается в поле боя – и масштаб этой уже наступившей войны не измеряется численно – ибо привычка к пальбе из “Града” по жилым кварталам равновелика пожиманию плечами об умершей за неукраденное масло старушки-блокадницы, в такие времена их голос как нельзя утешителен.
Выставку открывали в музее при библиотеке Марчиане на Сан Марко. Народу слетелось, что голубей на площади. Еще бы – уникальные кадры немецкого офицера не побоявшегося не только снять, но и приложившего все доступные ему средства, чтобы вывести и сделать достоянием гласности геноцид армян столетней давности.
Армин Вегнер был просто военным, просто медиком, но в Первую мировую служба закинула его в Османскую империю, где он стал свидетелем, того что по-прежнему почему-то не находит первых страниц в мировой истории – уничтожение турками тысяч армян, марш смерти по пустыне, черные глаза и косы, пронзительные лица мертвых людей.
Он вернулся в Германию с этими снимками, которые у него хотели изъять, но к удивлению своему не был или почти не был услышан. Он писал американскому президенту Вильсону, он стучался во все двери. В поисках справедливости он метнулся в сторону коммунизма. И вот уже 27й год и он в составе делегации немецких писателей едет в Советский Союз.
Все зачарованы масштабом творящейся там стройки истории. Вегнер ждет этой поездки как просветления. Но праведник в нем не дает себя убаюкать никакими речами и масштабами. Вегнер вопреки самому себе видит ужас тоталитаризма и насилие там, где его едва еще различали куда более осведомленные в русских делах западные люди, и пишет книгу Five Fingers Over You – чрезвычайно разоблачительный отчет об этой поездке и о том, что, по его мнению, ждет несчастный русский народ, безошибочно предрекая сталинизм.
Иногда шум моря и ветер февраля на заброшенном зимнем пляже может сказать об истории больше, чем все новости, доклады и утренняя лента фейсбука. Я иду вдоль моря с папкой акварельной бумаги, красками и кисточками, а рокот истории катит навстречу свои волны.
Армин Вегнер не остался в долгу и перед нацизмом. Женившись на еврейской красавице-писательнице Лоле Ландау, которая родила ему любимую дочь, Армин первым не смог смолчать, написав уже 1933 году открытое письмо Гитлеру о расовых законах, преследовании евреев и о том, что он не может видеть, что делают новые порядки с его родной Германией, вне которой он себя не мыслил.
Последней каплей, заставившей его написать это письмо, стал каприз дочки, вернувшейся из школы, над тарелкой супа. Кажется, оно так и называлось “Размышление над тарелкой супа”. Прозорливый отец угадал в этом отчаянном протесте всю глубину затравленности маленького вверенного ему существа.
Сколько раз я вспоминала это письмо, глядя тогда, как девочка на моей собственной кухне начинала мстить всему миру за прошлые унижения. Но рука в 21м веке уже не тянется написать письмо Астахову или его хозяину.
Там были расовые законы, здесь законы Гулага, впрыснутые невидимым шприцом маленьким узникам детдомов – доктор Менгеле позавидовал бы. За Армином пришли быстро. Гестапо, пытки, концлагерь Ораниенбург, откуда (времена все-таки еще были ранние) он тем не менее вышел живым и бежал в Рим, сменив имя. С женой, ставшей в результате преследований ярой сионисткой и не мыслящей своей дальнейшей судьбы вне Палестины он разошелся во взглядах, а потом и просто.
“Германия отняла у меня все. Даже жену”. Всю жизнь он продолжал свидетельствовать о том, что выпало ему увидеть. Всю жизнь он добивался правды.
Праведный глаз вопиющего в пустыни не мог смириться с нежеланием людей видеть и знать. Он умер в возрасте 92 лет в Риме и на его могиле выбито \Amavi iustitiam odi iniquitatem //Propterea morior in exsilio (“Я любил правду и поэтому умер в изгнании”). Блаженны изгнанные правды ради. Армин Вегнер причислен к сонму праведников среди народов, в музее Яд-Вашем есть его страничка и его дерево
Несколько лет назад на моей собственной выставке в палаццо Zenobio, историческом армянском палаццо в Венеции мне посчастливилось встретить его сына. Что-то свое, родное, родовое заставило нас сразу заговорить о главном. Мы обменялись адресами и даже открытками.
Но на открытии нынешней выставки фотографий Вегнера, посвященной памяти столетия геноцида армян, синьора Вегнера-младшего уже не было. Как знать, ему же было за 80. Волны бегут, накатывают. Их так много ушедших в последние годы. Лучших. Каких больше нет.
Армянская история слита с венецианской. Армянский дом—domus Arminorum в Венеции был рядом с пьяццей Сан Марко- Calle dei Armini – там и по сей день есть надписи по-армянски . Уже в XIV веке на острове San Giorgio было армянское кладбище. В 1434 году есть упоминание об армянской церкви.
И одновременно с Альдо Мануцио в Венеции была напечатана первая книга по-армянски и началось армянское книгопечатание, в котором не меньше прославился Абгар Тохатеци. Многие армяне обрели венецианские титулы. В 1717 году в Венеции, на острове Святого Лазаря появился монастырь – теперь это Isola degli Armeni – монастырь и потрясающая библиотека.
В 1836—1996 годах в Венеции действовал армянский колледж Мурад-Рафаелян – в стенах того самого palazzo Zenobio, где я и встретила Вагнера-младшего.
“Синьор Луиджи, синьор Джованни, синьор Эдуардо…” – барменша на Лидо разливает утренний кофе, как утреннее молитвенное правило. – Простите, а синьора Франческа все болеет?”. Кофе случайно переливается через край и черной змейкой бежит по краю чашки.
За окном порыв ветра выворачивает наизнанку очередной зонтик очередного синьора в огромных сапогах, спешашего в бар на чашечку эспрессо как к маяку в этой кромешной зиме. Чашечки переливаются и снаружи: свинцовая вода, мнущая на своей поверхности пепельные небеса выходит из берегов.
Аква альта. Гудят сирены. Все повышающиеся мелодическая линия сообщает – 110 над уровнем моря, 120, 130… А вода уже у самого порога. И в какой-то момент каждой книге словно становится тесно на своих собственных страницах, она перерастает себя и разливается широким потоком во взрослую жизнь, где самые главные взрослые уже ушли, а теперь все приходится на нас, и потому слово неизбежно выходит за рамки художественности, подобно тому, как высокая венецианская вода, выходящая из берегов каналов, сначала выплескивается на набережные, потом затопляет улицы, площади, а после входит в дома…
Что дальше? Чем закончится эта книга? И нужно ли ее писать Писатель, художник, свидетель – кто ты, где ты?
Говорят, ночью опять обстреливали Степанакерт.
Автор: Katia Margolis Вне Строк
