Опубликовано: 25 Август, 2018 в 0:10

Олимпионик из Артаксаты — Храмы Альтиды

Олимпионик из Артаксаты - Храмы АльтидыВараздат не раз бывал в Олимпии, видел её храмы и памятники. Но прогулка, предложенная Деметрой, показалась ему весьма заманчивой. К тому же его друзьям, приехавшим в Олимпию впервые, не терпелось познакомиться с памятниками Альтиды поближе.

Несмотря на утверждение христианства, интерес к языческим богам по-прежнему сохранялся. Атлеты продолжали участвовать в церемониях жертвоприношений, воспринимая богов прежде всего как покровителей атлетических состязаний.

К тому же многие участники Игр оставались в душе язычниками, и лишь страх перед наказанием за нарушение принятого накануне прошлой Олимпиады императорского эдикта о признании христианства государственной религией, заставлял их выдавать себя за добрых христиан.

В назначенный час Деметра была у палестры. Братья уже дожидались её. Не пришёл лишь Никандр. Сегодня он должен был заняться своей колесницей: осмотреть и смазать перед состязаниями ось и колёса, проследить за тем, как рабы окрашивают её в цвет солнца.

Вместе с Деметрой пришла её рабыня, нубийка Фату, стройная девушка с тонким, гибким станом, несколько крупными, но красивыми губами и озорными глазами. Тёмно-шоколадный цвет кожи и шапка вьющихся волос выдавали её африканское происхождение. Фату была одета почти так же изысканно, как её хозяйка, и скорее походила на подругу, чем на служанку.

Это впечатление усиливалось тем, что отношения между двумя девушками ничуть не указывали на неравенство их положения в обществе. Впрочем, в ту пору в Византии свободные граждане из бывших рабов не были редкостью.

И Деметра не раз предлагала свободу нубийке, с которой росла с самого детства, но Фату отказывалась, не желая расставаться с хозяйкой. Девушка любила Деметру, которой была обязана своим образованием и воспитанием. Братья приветливо встретили Фату, а Арсен стал разглядывать её с нескрываемым восхищением.

Вскоре из Палестры вышел Вараздат. Лицо его казалось усталым, даже суровым. Он был одет на греческий манер. Строгая серая туника, подпоясанная чёрным поясом, и такие же чёрные сандалии составляли весь его наряд. При виде Деметры, Фату и обоих братьев выражение его лица изменилось. Теперь оно вполне соответствовало погоде: на голубом небе не было ни облачка.

Молодые люди направились к Альтиде. Пройдя величественные здания Героона и Феоколеона, расположенные у внешних стен Альтиды, они остановились возле небольшого строения.

Это была знаменитая мастерская Фидия, выдающегося ваятеля древности, создателя статуи олимпийского Зевса. Хотя Фидий жил и творил восемь веков назад, его мастерская и ныне процветала. Право работать в ней предоставлялось лучшим скульпторам Эллады. Здесь витал дух фидиева творчества.

В нише стояла огромная, почти в рост человека, пелика — глиняный кувшин с двумя ручками, изваянный и расписанный самим Фидием. Краски на кувшине не тускнели от времени, а словно разгорались всё ярче. В игре цветов была такая притягательная сила, что у входа в мастерскую почти всегда толпились поклонники искусства.

И хотя они мешали работать, заслоняя свет, никогда ещё ни один из мастеров не выказал своего неудовольствия. Напротив, они гордились тем, что работают в мастерской бессмертного Фидия, рядом с одним из его простых, но гениальных творений. Разные люди подходили к мастерской.

Некоторые, восхищаясь дивной пеликой, как будто только что созданной, выражали сомнение в том, что она сотворена руками знаменитого скульптора. Словно нарочно для таких неверующих, на нижней части пелики великий мастер оставил свою подпись. Приглядевшись, можно было прочесть: «Меня создал Фидий».

Особенное впечатление всё здесь производило на Арсена. Он, казалось, не столько следил за работой скульпторов, сколько вдыхал атмосферу творческой приподнятости, царившую в мастерской.

— Пойдём, Арсен, — позвала Деметра. — Вараздату скоро возвращаться в палестру, а нам ещё так много надо посмотреть!

Напротив мастерской Фидия высилось квадратное здание Леонидайона — самое большое строение Олимпии, расположенное вне стен Альтиды, дар известного в прошлом богача Леонида. Это здание предназначалось для римского проконсула.

Обойдя Леонидайон, путники вошли через Парадные ворота в Альтиду — священный участок Олимпии, расположенный у подошвы холма Крона, с вершины которого, по преданию, Зевс наблюдал за олимпийскими состязаниями.

Альтида имела форму неправильного прямоугольника, стороны которого приближались по длине к стадию. На небольшой территории разместилось множество выдающихся творений зодчих и художников разных эпох. Время было невластно над ними.

И если многие из них носили следы видимых разрушений и последующих восстановительных работ, то причиной тому был разгром, учинённый за шесть олимпиад до описываемых событий варварами-герулами, вторгшимися в Ахайю и не пощадившими святынь Олимпии. Правда, большинство построек удалось восстановить, но часть их была утеряна безвозвратно: камни некоторых строений были использованы для возведения крепостной стены.

Благодаря усилиям жрецов прежде всего удалось восстановить жертвенники. Они располагались в основном на террасе, которая тянулась вдоль южной стены Альтиды. Стена оканчивалась Римскими воротами. За ними находился Дом Нерона. Это пышное здание было выстроено в кратчайший срок специально для повелителя Рима в период, когда он принял решение участвовать в Играх Олимпии.

Молодые люди пошли вдоль стен террасы мимо треугольной колонны, которую венчала победоносная скульптура крылатой богини Ники. Слева высилась стена самого крупного строения, находящегося внутри Альтиды, — храма Зевса, бывшего в то же время одним из самых древних сооружений Олимпии.

Пройти ко входу в храм оказалось нелегко — вся Альтида была заполнена разноязыкой, пёстрой толпой. Гости бродили по Альтиде, восторгались её красотами, не забывая при этом принести жертву богам, чтобы испросить у них исполнения своих сокровенных желаний.

Пока молодые люди рассматривали священные строения, любовались росписью храмов, рельефными изображениями, Арсен, заглядывая в какой-то таинственный манускрипт, сообщал им любопытные подробности обо всём, что они видели.

Храм Зевса был сооружён в дорическом стиле из местного камня, именуемого порос, и покрыт черепичной крышей. Но плитки изготавливались не из обожжённой глины, а из мраморных плит, обработанных в форме черепиц. Снаружи храм окружала величественная колоннада. На торцах крыши стояли позолоченные чаши.

В самом центре фронтона высилась величественная статуя богини победы, тоже позолоченная, а под ней был прикреплён золотой щит с рельефным изображением Медузы-Горгоны. Фронтон украшали изображения Зевса и других богов, а также рек Алфея и Кладея. Рядом — сцены подвигов Геракла.

Внутри храма было прохладно и сумрачно. Все говорили шёпотом, отчего в воздухе стояло монотонное жужжание. Когда глаза привыкли к полумраку, всё отчётливее стала вырисовываться исполинская статуя Зевса, отливавшая золотом.

Голова божества была увенчана серебряным венком, искусно имитирующим листья маслины. В правой руке Зевс держал статуэтку богини победы Ники, сделанную из золота и слоновой кости. В левой покоился скипетр, изящно инкрустированный металлическими украшениями. На скипетре сидел орёл.

Величественная статуя Зевса внушала благоговейный трепет. Рядом с божественным исполином человек казался ничтожным и слабым. Люди видели на уровне своих глаз лишь его обувь и нижний край плаща с изображением диковинных животных и полевых лилий. Чтобы взглянуть в лицо божеству, нужно было запрокинуть голову.

Громовержец сидел на троне, украшенном золотом, драгоценными камнями, чёрным деревом и слоновой костью. Трон был расписан изображениями диких зверей, у каждой ножки трона застыли четыре статуи богини победы в виде танцующих фигур.

Возле трона Зевса стояли барьеры, увешанные картинами. На одной был изображён Атлант, поддерживающий небо, рядом — Геракл, готовый принять на себя эту ношу. Другие картины рассказывали о бессмертных подвигах богов и героев. Вот Геракл убивает орла, терзающего Прометея в горах Кавказа. А вот к Прометею, закованному в цепи, идёт Гефест, чтобы освободить его от оков.

За статуей Зевса висел занавес, окрашенный финикийским пурпуром, с пышными ассирийскими узорами. Занавес не поднимался кверху, как обычно, а опускался на тонких шнурах вниз до пола.

— По преданию, Зевс стал свидетелем великого искусства Фидия, — снова зашептал друзьям Арсен. — Когда статуя была окончена, Фидий обратился к Громовержцу с мольбой дать знамение. Чтобы подтвердить, что ему угодно это произведение, Зевс тотчас же бросил вниз одну из своих молний. Она ударила в пол и оставила в мраморе отверстие, куда позже была вделана медная чаша. Вот она, смотрите сюда. Видите?

Арсен показал на пол перед статуей, где действительно стояла медная чаша. Пол здесь был выстлан не белым, а чёрным мрамором. Чёрные плиты были окаймлены барьером из белого камня, который задерживал стекающее сюда оливковое масло.

Этим маслом служители время от времени обильно смазывали слоновую кость, чтобы предохранить её от порчи — болотистый воздух Альтиды мог повредить её. О том, что статую создал Фидий, свидетельствовала надпись в ногах Зевса: «Фидий, сын Харленда, афинянин, создал меня».

Молодые люди постояли перед статуей бога богов, прося про себя ниспослать им удачу. Это творение Фидия являлось одним из семи чудес света, и, по утверждению древних, тот, кто не видел его, не видел вообще ничего.

Более того, в Древней Элладе считалось, что не может быть счастливым человек, не видевший олимпийского Зевса. И наоборот, тот, кто видел Зевса хоть раз в жизни, уже не мог стать несчастным. Вот почему каждый, кто приезжал в Олимпию, спешил поклониться статуе Зевса.

Выйдя из храма, молодые люди ощутили резкий запах жареного мяса — дымный запах жертвоприношений. Именно он вернул их к действительности. Пройдя немного, они оказались у Портика Эхо.

Построенный за двадцать олимпиад до описываемых событий, Портик представлял собой колоннаду длиной в полстадия. Своё название он получил по имени нимфы. Он был знаменит удивительным звуковым эффектом — слово, произнесённое в нём вслух даже очень тихо, повторялось отчётливо семь раз.

Юная нубийка, не проронившая до сих пор ни слова и уставшая уже от роли покорной слушательницы, решила удивить чужестранцев. Она подошла к колонне и прошептала несколько слов. И вдруг, словно божий глас, отчётливое и гулкое эхо обрушило сверху на чужестранцев семикратное: «Ты победишь, Вараздат! Ты победишь, Вараздат! Ты победишь…»

Это было так неожиданно, так впечатляюще и к тому же так ясно отвечало на невысказанный вопрос, который каждый из них таил в душе, что все, в том числе и Деметра, застигнутая врасплох, замерли недвижимо, как статуи. Вараздат, стоявший у одной из колонн, в самом деле принял услышанное за голос богов. Он непроизвольно прошептал сначала про себя: «Это правда?» — а затем уже чуть громче: «Да?!»

И вновь молодые люди вздрогнули: незнакомый голос, на сей раз мужской, ещё более твёрдый, обрушил на них:

— Да!!! Да!!! Да!!! Да!!! Да!!! Да!!! Да!!!

Первым стряхнул оцепенение Вараздат. Он увидел выглянувшую из-за колонны Фату, заметил на её лице плутоватую улыбку и быстро вышел из Портика. Слова, разнесённые семикратным эхом, теперь казались ему почти насмешкой.

Он не хотел тешить себя иллюзиями, так как хорошо знал истинную цену победы и то, как она добывается. Бедная Фату, выбежавшая следом, застыла перед ним ни жива ни мертва. Быстро оценив ситуацию, Деметра попыталась разрядить её шуткой. Приблизившись к Фату, она обняла её за плечи и произнесла по-латыни:

— Vox populi — vox dei![6]

Вараздат не смог удержаться от улыбки. Сникшая фигурка перепуганной Фату никак не могла олицетворять собой могучий народ. Вышедшим в этот момент из Портика Карену и Арсену не оставалось ничего другого, как рассмеяться вместе со всеми.

— Пошли дальше, друзья! — предложила Деметра.

Но Арсена было трудно увести от Портика Эхо, который имел ещё одно название — Пёстрый портик. Дело в том, что в нём время от времени выставлялись картины. Сейчас специально к Играм была открыта выставка эллинских и чужеземных художников.

Однако напрасно Арсен просил друзей оставить его здесь, уверяя, что они прекрасно обойдутся без его объяснений, если он оставит им рукопись. Оказалось, что манускрипт, в который заглядывал Арсен, был написан известным эллинским писателем Павсанием, выходцем из Магнесии, что на Спилосе, в Малой Азии.

— Правда, Павсаний путешествовал тридцать пять олимпиад назад, — уточнил Арсен, но обстоятельное описание его странствий по Элладе, Малой Азии, Сирии, Египту, Ливии и Риму считается лучшим из того, что написано до сих пор. А эта рукопись — одна из тех, где описывается путешествие по Элладе, она специально посвящена Олимпии. — И Арсен показал манускрипт с цветными миниатюрами.

— Нет, Арсен, — ответила за всех Деметра, — без твоих объяснений осмотр Альтиды потеряет всякую прелесть.

— Конечно, конечно, — поддержала свою госпожу Фату, — ведь ты рассказываешь так много интересного. Разве мы сможем выбрать из незнакомой нам рукописи именно то, что нужно? А картины ты сможешь посмотреть в другой раз!

Фату, конечно, слукавила. Она читала вместе с Деметрой труды Павсания, но её слова возымели желаемое действие на чужестранца. Арсен сдался. Пройдя вдоль всей колоннады, друзья очутились на северо-восточной стороне Альтиды перед так называемыми занами, или занёс-базами. Шестнадцать статуй Зевса были отлиты из меди на деньги, уплаченные провинившимися атлетами, нарушившими правила состязаний.

— Кстати, почему статуи Зевса называются занами? — спросил Вараздат.

— Так звучит имя Зевса на дорическом диалекте, — ответила Деметра.

— А знаешь ли ты, — вдруг сказал Арсен, обращаясь к Вараздату, — что среди нарушивших клятву о честном ведении состязаний совсем нет бегунов и, напротив, много поединщиков, особенно кулачных бойцов?

— Действительно, чем это можно объяснить? — заинтересовался Карен.

Вараздат молчал, обдумывая ответ. Ему на помощь пришла Деметра, для которой, видимо, этот вопрос не был неожидан. Она сказала:

— Велика честь стать олимпиоником. К этому стремятся многие атлеты. Победителями же становятся единицы. В состязаниях по бегу есть возможность отличиться сразу нескольким атлетам — на разных дистанциях. А победителем в таких видах агона, как борьба, пентатл, панкратий или кулачный бой, может стать всего лишь один. И ценой этой победы бывает иногда здоровье атлета. Титул олимпионика в этих видах, а особенно в кулачном бою, столь притягателен, что слабые духом идут на обман, на подлог, лишь бы добиться его.

— Кулачные поединки привлекали даже бессмертных богов и героев, — подхватил Арсен. — Прославленными кулачными бойцами считались Аполлон и Геракл, приёмами такого боя в совершенстве владел Одиссей. От кулачного бойца требовались сила, выдержка, ловкость и присутствие духа — качества, необходимые и воину, и философу. Знаменитый математик Пифагор, чья теорема обязательна при изучении наук, тоже выступал именно в этом благороднейшем виде состязаний.

— Но кулачный бой, — продолжала Деметра, быстро взглянув на Вараздата, — один из самых жёстких и суровых видов поединка. Взгляните на большинство известных кулачных бойцов, хотя бы на тех, кто упражнялся вчера в палестре вместе с Вараздатом. Перебитые носы, сплющенные уши, отбитые скулы, нависшие брови, под которые глубоко ушли глаза, — вот цена славы кулачного поединщика.

Было заметно, что эта тема больше других волнует Деметру.

— Если бы вы видели победителя двух последних Игр афинянина Эпикрада, — продолжала она, — то поняли бы, что каждый его поединок — это борьба не на жизнь, а на смерть. Кажется, на арене не Эпикрад, а сам бог войны Марс! — Деметра вдруг испугалась, что наговорила лишнего, и смущённо умолкла. Потом добавила: — К счастью, Эпикрад не собирается защищать свой титул. Его нет среди нынешних соискателей.

Братья с беспокойством взглянули на Вараздата. И хотя они были уверены в том, что Вараздату под силу любой соперник, всё же слова Деметры вселили беспокойство и в их души. Но на лице Вараздата не дрогнул ни один мускул. Он задумчиво смотрел на террасу, которая поднималась за занами. Там, в небольших мраморных строениях, находились знаменитые сокровищницы Олимпии.

— Я многое слышал об Эпикраде, — сказал он, повернувшись к Деметре, — видел поединки с его участием. И признаться, не огорчён тем, что он не выступает на этих Играх. Но если бы он и был в числе участников, многое зависело бы от жребия. Эпикрад мог бы и не дойти до финала, проиграв ещё более сильному сопернику. Мог бы встретить поединщика, который отнял бы у него на пути к решающему бою половину его силы и мощи. Наконец, лишь богам известно, смогу ли я сам дойти до финала и довелось бы мне вообще встретиться с Эпикрадом в борьбе за оливковый венок.

Вараздат снова помолчал, затем улыбнулся и сказал, обращаясь к Деметре:

— Ты очень начитанна и хорошо знаешь эллинскую мифологию, прекрасная Деметра! Разве забыла ты, что по преданию Аполлон победил в беге Гермеса, а в кулачном бою одолел самого Ареса[7]? Конечно, я не смею ставить себя в один ряд с божественным Аполлоном, просто хочу заметить, что даже бог войны бывал бит в кулачном поединке.

— Ты прав, Вараздат, — заметил Карен. — К тому же мы принесём богам самые богатые жертвы, чтобы они были благосклонны к тебе. Впрочем, — сказал он, подмигнув Вараздату и понизив голос, чтобы его не услышали другие, — ведь боги помогают прежде всего тому, кто сам себе помогает. А значит, они будут на твоей стороне, ибо ты умеешь помочь себе.

Деметра слышала слова Карена, но предпочла промолчать. Она и так боялась, что боги разгневаются на неё за выходку её рабыни в Портике Эхо. Но в глубине души она была полностью согласна с Кареном. Разве успех на Олимпийских играх, да и вообще в любом другом деле, приносили только молитвы или жертвоприношения?

Нет, нет и тысячу раз нет! Лишь особая целеустремлённость, лишение себя праздных удовольствий, ограничение в пище и строго соблюдаемый рацион, а главное — многократные, изо дня в день повторяемые упражнения подводили атлета к той черте готовности, когда даже лёгкой благосклонности богов было достаточно, чтобы победить.

Вараздат показал рукой направо мимо занов, туда, где начиналась крипта — сводчатый тоннелевидный проход, по которому состязатели и судьи проходили на арену. Друзья поняли его без слов. Очень скоро Вараздату предстояло проделать этот путь, который мог привести его к славе или развеять в прах мечты. Успокаивая друга, Арсен произнёс торжественно, как говаривали древние:

— Главное не победа, а участие в Играх!

Вараздат молча кивнул. Но, признавая справедливость древнего закона Игр, он подумал про себя, что во все времена победителями становились отнюдь не те атлеты, что выходили на стадион со скромной целью участвовать. Побеждали лишь те, кто вкладывал в борьбу всё своё умение, силу и волю ради достижения единственной цели — победы.

Арсен жестом пригласил друзей следовать дальше. Повернув влево от занов, молодые люди очутились у полукруглого здания. Это был Нимфайон, сооружённый афинским меценатом Геродом Аттиком для обеспечения Олимпии свежей питьевой водой. Она подводилась сюда издалека, с гор, собиралась в верхнем бассейне и выливалась через множество маленьких отверстий в нижний бассейн.

Деметра подставила ладони под струю воды и напилась с видимым удовольствием. Все последовали её примеру.

Покинув Нимфайон, молодые люди очутились у алтаря Зевса — главного жертвенника Олимпии. Но алтарь был окружён таким плотным кольцом, что молодые люди, не задерживаясь возле него, направились дальше к прямоугольному дорическому строению с круглыми мраморными колоннами.

— Вот он, храм Геры, — сказала Деметра. — Я была среди шестнадцати избранниц, которым довелось ткать полотно для одежд богини. По окончании работы нам всем выпала честь принимать, согласно традиции, участие в главном забеге Игр, называемых Герейскими. В программу Игр входили состязания в беге. И бежали мы здесь, на стадионе Олимпии!

Рассказывая об этом, Деметра вновь переживала перипетии борьбы, из которой вышла победительницей. Увлёкшись, она жестикулировала, стремясь воссоздать картины минувшего агона.

Молодые чужестранцы, слушая Деметру, живо представили себе состязания на стадионе, стройные фигуры молодых эллинок и впереди всех — дочь Никоса Деметру с развевающимися по ветру чёрными волосами, с сильными, длинными ногами, с красивым овалом обнажённого бронзового плеча.

Взглянув на лица своих спутников, Деметра смутилась. Повернувшись, она быстро пошла к храму Зевса. Вараздат догнал Деметру возле священной дикой маслины. На лице девушки уже не было румянца смущения. Она дотронулась до серебристо-зелёной ветви оливы и бережно погладила её. Обоим был понятен этот жест: через несколько дней венок из этих листьев увенчает голову победителя.

— Деметра… Ведь это имя богини плодородия… — В словах Вараздата угадывался вопрос.

— Разумеется, в давние времена так не называли простых смертных, — отвечала гречанка. — Но в последние тридцать-сорок олимпиад имена эллинских богов и богинь стали давать многим новорождённым. Причём с благословения жрецов. И не столько потому, что языческие боги перестали пользоваться прежним почитанием, сколько для того, чтобы сохранить в народе память о них.

С прошлым расставаться всегда трудно, даже если оно было заблуждением. Благодаря Играм Олимпия осталась единственным островком, где Зевс и другие древнеэллинские боги сохранили свой священный ореол. Неспроста христианство стремится запретить атлетические соревнования в Олимпии, полагая, что, запретив Игры, оно окончательно покончит с язычеством.

Деметра помолчала немного, потом снова заговорила, всё более оживляясь. Последние её слова прозвучали так страстно, будто она убеждала Вараздата:

— Мы привязаны всем сердцем к Играм, потому что они пришли к нам из глубины веков, потому что они — частица нашей истории. Мы любим их, потому что это честные соревнования. И нам горько сознавать, что этот праздник, может оказаться однажды под запретом: разговоры об этом ведутся в последнее время, увы, всё чаще и чаще.

Но Вараздата не нужно было убеждать. Он с нетерпением ждал открытия Игр, так же как и Карен, и Арсен, и все участники и гости предстоящих состязаний.

Арсен, проникнувшись общим настроением, подвёл друзей к памятникам возле храма Зевса.

— Посмотрите на эти статуи. — Он обвёл их широким жестом. — Некоторые из них стоят с незапамятных времён. И пусть прошли века, расцвели и погибли царства, ушли в небытие имена императоров, полководцев и жрецов, но статуи олимпиоников стоят незыблемо. Они бессмертны. Прекрасно быть олимпиоником!

Карен, положив руку на плечо брата, сказал с мягкой иронией:

— Воздух Олимпии, её атмосфера благотворно влияют даже на умы тех, кто далёк от атлетики и предпочитает музыку и искусства поединкам и состязаниям.

Но Вараздат, прервав его, вступился за младшего из братьев:

— Каждый воин — атлет. А о воинских заслугах твоего брата не мне напоминать тебе, Карен. А потом человек не может ограничиваться в жизни только одним делом. Жалки те атлету, которые, забыв свой священный долг умножать достояние родины, занимаются только тем, что готовятся к состязаниям дни и ночи ради победы на Играх в Олимпии.

Жалки те атлеты, которые обходятся только одним, известным им с детства языком, забывая, что любой человек может столько же раз считаться человеком, сколькими чужеземными языками он овладеет. Жалки те атлеты, которые не знают ни ремесла, ни торгового дела, которые не интересуются науками и искусством.

Атлетические упражнения нужны не сами по себе. Они лишь средство подготовки тела и духа к новым высоким свершениям. Тот, кто считает состязания единственной целью своей жизни, обкрадывает и себя, и свой народ. И если в наши дни всё чаще говорят, что Игры в Олимпии вырождаются, то виною тому богатые дары, которые городские власти тайно вручают своим представителям, добившимся успеха на Играх.

Древние никогда не позволяли себе этого. Потому и дошли до наших дней Олимпийские игры. И хотя они возникли как праздник языческий, они сохранили своё значение и ныне, при распространении христианства: люди, поклоняющиеся другим богам, почитают за честь победить на Играх в Олимпии, где ценится всё лучшее, что есть в человеке.

Деметра и братья слушали не прерывая.

— Впрочем, — неожиданно переменил тему Вараздат, — уже вечереет. Мне пора в палестру.

И действительно, солнце начало клониться к западу, в сторону реки Кладей. Поединщика ждали, и, конечно, ему следовало скорее возвращаться. Ведь строгие педотрибы отпустили его лишь на полдня. Ослушаться их никто не имел права.

Попрощавшись с друзьями, Вараздат направился было к выходу из Альтиды, как вдруг его кто-то окликнул. Окружённый пёстро разодетыми людьми, перед ним стоял толстый, благодушный человек, в котором с первого взгляда легко было признать армянина. Это был один из самых богатых граждан Армении, купец Тироц, известный в Риме, Византии и арабском мире под именем Тироца-армена[8]. Каждое его путешествие приносило ему огромные барыши.

Он возил в дальние страны большими караванами товары, которыми славилась Армения: пшеницу, краски, лекарственные растения, квасцы, медь, серебро, коней и, конечно, сушёные плоды знаменитых «фруктус арменикус» — армянских абрикосов. А привозил домой парчу, шерстяные ткани, полотно, драгоценные камни, золотые и серебряные украшения, ожерелья, браслеты, цветные бусы.

Как всегда, Тироц-армен шёл в окружении целой свиты друзей, слуг и рабов. И хотя он был едва знаком с Вараздатом, тем не менее обратился к нему, как к старинному другу:

— Вараздат! Вот так встреча! А мне сказали, что тебя нельзя увидеть до начала Игр… Знай, гордость родины моей, что о твоём благородном поступке говорят все. И если тебя не останавливают прямо на дороге, чтобы обнять и поблагодарить, то лишь потому, что мало кто знает тебя в лицо. Да и то сказать, ведь ты не похож на кулачного бойца. А знаешь ли ты, что всей Армении известно, как ты сразил в Аревкахаге[9] двух львов, а в Дельфах поколотил немало отличных поединщиков?

И, не дожидаясь ответа, тут же обратился к братьям:

— Здравствуйте, молодые люди! Вижу, что вы рядом с Вараздатом не только в дни войны, но и в мирные времена. Ах, если бы все жители нашей прекрасной родины, вне зависимости от того, в каких краях они проживают, были бы столь дружны, как вы с Вараздатом! Армения тогда могла бы противостоять любым невзгодам.

А это что за волшебное создание с манерами знатной дамы, осанкой царицы и красотой богини? Сразу видно, что истинная эллинка… Неужели та самая?! — вдруг воскликнул он, озарённый внезапной догадкой. — Жаль, что меня не было на месте происшествия, я бы сам бросился выручать тебя, красавица, и тогда вся Олимпия говорила бы только обо мне, а значит, и торговля моя пошла бы бойче. — И, довольный своей шуткой, Тироц-армен радостно похлопал себя по толстому животу.

Сопровождающие Тироца люди вмиг окружили Вараздата и его спутников. Слышалась оживлённая армянская речь. Чужестранцы говорили по обыкновению громко, радостно улыбаясь землякам.

Встреча с соотечественниками на чужбине — всегда волнующее событие.

— Спасибо, спасибо, Тироц-джан, — ответил искренне обрадованный Вараздат. — Но мне надо идти, я спешу в палестру.

Добрый Тироц-армен тут же стал расталкивать своих спутников, крича во всю силу своих лёгких:

— Дорогу, дорогу! Видите, человек спешит! У него дело! Дорогу нашему Вараздату!

И вдогонку поединщику понеслись слова добродушного Тироца: — Мы все придём на стадион, Вараздат! Сегодня утром мы принесли хороший матах[10] самому полезному богу, богу Гермесу, главному покровителю состязаний и торговли! Мы будем с тобой там, на арене, Вараздат-джан!

И хотя молодых людей и след уже простыл, в стенах Альтиды ещё долго раздавался густой бас чужеземного купца, на которого с удивлением и любопытством взирали посетители священных храмов Олимпии…

Отрывок из книги Мелик-Шахназарова Ашота Зарэевича: Олимпионик из Артаксаты


ПОХОЖИЕ ПУБЛИКАЦИИ


Оставьте ответ

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.