«Когда же я стал изучать историю Греции и Рима и впервые прочел о нашествиях эллинов на Восток, о персидских войнах, о Ксерксе, об Александре, о Юлии Цезаре, о дорогах, проложенных римлянами, — нашу улицу я полюбил еще больше. Мне казалось, что я вижу, как проходят перед нашим домом греческие и римские легионы, персидские войска…»
«Жизнь на старой римской дороге» — это картина детства армянского писателя Ванна Тотовенца, но написанная не кистями, а словами, каким-то невероятным образом рисующими в голове образы.
Читатель не только видит все происходящее, но сквозь печатный текст ощущает запахи и звуки описываемых историй. Благодаря повествованию можно не только проникнуться судьбами персонажей, переживать и смеяться, но и ознакомиться с укладом жизни армян XIX-XX вв в Османской империи.
Это автобиографическая повесть-открытие о жизни одной улицы в Мезире, провинция Харберд в Западной Армении (Османская империя), которая располагалась на перекрестке дорог: «Улица, на которой мы жили, была в то же время дорогой, связывающей наш город с другими городами и селами». Она написана от лица юноши, вокруг которого действуют персонажи и разворачиваются все события.
«Мать вышла в хлев подоить корову и долго не возвращалась.
— Куда делась невестка? — спросила моя тетушка. Побежали в хлев. Видят — сидит моя мать подле коровы, а на руках у нее синеглазый ребенок. Это был я».
«Отец мой был помещиком и важным должностным лицом в провинции.Но начать я должен с его смерти. К смерти он приготовился так, как жених готовится к свадьбе. Еще за месяц до этого (тогда он еще был на ногах и чувствовал себя довольно бодро, но знал, что смерть подбирается к нему) он позвал плотника и вместе с ним отобрал длинные ореховые доски. — Эта не пойдет, — сказал отец и, отбросив сучковатую доску в сторону, заменил ее другой. Затем он вытянулся на полу, на персидском кирманшахском ковре, и плотник снял с него мерку».
«Моя мать была здоровая, энергичная и красивая женщина.(…) Лишь за полчаса до родов она оставляла работу. Выражение боли, едва появившись на лице, сменялось спокойной тихой улыбкой, она уединялась — и… рождался кто-либо из нас.(…) Молока у моей матери было много. Женщины, у которых не хватало молока, иногда приносили ей своих младенцев кормить грудью. Как сейчас помню: (…) забирался на колени к матери и припадал губами к ее теплым соскам. (…) И я пыхтел и сопел от удовольствия, наливаясь теплым, густым молоком… Мать, помню твою радость, твое счастье, когда я и мои братья пили твое молоко, пили из солнечных глубин твоего тела! (…)Тяжелое чувство гнетет меня сейчас, когда вспоминаю слезы матери, пролитые из-за меня(…)».
«Немец, герр Эйман, открывший колледж в нашем городе и энергично ратовавший за обращение горожан в протестантство, очень полюбил парона Мамбре, взял его к себе на работу, определил ему хорошее жалованье. Как-то Мамбре вышел на улицу в европейском костюме (подарок Эймана). Появись он в римской тоге, — не показался бы столь смешным К новому костюму не подходили висячие усы. Он их сбрил. Однако парон Мамбре не хотел останавливаться на достигнутом. Решил же он нечто странное. (…)И вот, в воскресенье, после моления, парон Мамбре с идиотским выражением на лице (такое выражение было признаком независимости протестантов) вошел к герру Эйману в кабинет и подавленным голосом заявил:
— Герр Эйман, я очень сожалею, что родился армянином.
Герр Эйман в ответ на это плюнул парону Мамбре в лицо, а на другое утро уволил с работы. Плотник крепко просчитался: был уверен, что герр Эйман, дабы утешить его, повысит по службе, а получилось… Он еще несколько недель усиленно молился, не пропуская собрания. Но герр Эйман был неумолим. Тогда он понял, что от протестантов — проку никакого. Скинув обнову, в старом облачении мастерового он вернулся в лоно григорианской церкви. Его первое появление в церкви было весьма примечательным: в течение всей службы он громко и истошно молился, рыдал, целовал ковер, сопровождая все это выкриками: «О господи, прости меня, осла грешного. О господи!»
«Полна странностей была жизнь на старой римской дороге, и еще более странными были армяне, возвратившиеся к нам из Америки. Они привезли с собой лишь внешний лоск, английские слова да искривленные рты: выговаривая слова, как английские, так и армянские, они кривили рты».
Тотовенц жил в период с 1894 по 1938 год, и в годы его жизни в Османской империи, на фоне Первой мировой войны, происходили страшные события геноцида. О них он услышал, находясь в Нью-Йорке, где обучался в Винсконсинском университете.
Оставив учебу, он возвращается на родину в качестве добровольца и воюет против турок на Кавказском фронте. Во время военных событий Тотовенц становится личным секретарем и телохранителем национального героя Армении, генерала Андраника Озаняна.
«Потоки крови скоро зальют родной Тотовенцу Харберд, он потеряет близких, отчий дом. Все, что совсем недавно было реальной действительностью, станет лишь воспоминанием» – пишет А. Макинцян. Повесть «Жизнь на старой римской дороге» зарождается у писателя годы спустя после пережитых событий. В ней он оживляет в памяти то, что утеряно навсегда: родную улицу, быт, людей с их укладом жизни.
«…В тот день на рассвете султанская тирания обезглавила двух революционеров. Одного здесь, другого — на Верхней площади. Впервые открылось мне истинное лицо жестокого деспотизма, ужасное лицо. Мне горестно, на душе тяжело. Хочу уже домой повернуть, и вдруг — крики, топот ног, шум. Это толпа. Бегу. — Фуад-бей! Фуад-бей!.. Фуад-бой — турок. У него красиво посаженная голова, мечтательные глаза, открытый лоб, одет в черкеску. Фуад-бей один их тех высланных из Константинополя смельчаков, которые заявили протест против зверской расправы над революционерами. Вот он поднялся на высокий каменный приступок какого-то магазина, вот он заговорил, обращаясь к собравшейся толпе».
«Еще в детстве знали мы такую игру: «армянин и турок». Игра была простая: набросав кучу камней и назвав ее крепостью, мы делились на две группы, в одной — армяне, в другой — турки, и начинали брать крепость.— Эй, турки прорвались!.. — Армяне подходят к крепости, дай им по башке!..И это считалось невинной игрой. Развлекались мы таким образом до самой империалистической войны. А в ней, в империалистической войне, была сыграна, собственно, та же игра, с той только разницей, что теперь стороны представляли настоящие армяне и настоящие турки и играли они всерьез, на настоящей земле, сжигаемые ненавистью друг к другу. Никто, ровным счетом никто не говорил нам в детстве: бросьте эту игру. Мы играли, а взрослые усатые люди, снискавшие себе славу людей серьезных и мудрых, смотрели на нас и улыбались.Каждый раз перед началом игры вставала перед нами понятная трудность: никто не хотел быть «турком». Приходилось тянуть жребий, кто вытягивал «армянина» — ликовал, а кто «турка» — вешал нос. Да, мы росли в такой атмосфере».
Рассказ писателя состоит из мини-историй о персонажах родного местечка (родители, родственники, соседи, учителя и тп), но при этом каждые из зарисовок, как пазлы, связаны друг с другом и составляют в итоге цельную повесть.
Она сквозит безусловной любовью, бережным отношением к каждой детали, которую Тотовенц старательно воскрешал в своей памяти. Воспоминания сопровождаются горечью от случившейся трагедии, гневным обращением к властям Османской империи, а также к европейским державам, с молчаливого допущения которых происходил геноцид армянского народа.
«И грянула ужасная война. Весь мир потонул в пороховом дыму, потекли реки крови. И крикнули на ухо этому древнему народу (армянам – прим. ред.) западные министры и богатые его родичи: „Пробил час освобождения, бей своего соседа, хвати по его полумесяцу крестом своим“. Черные, красивые глаза этого древнего народа блестят, жаждут свободы, и начинается неравный бой: крошат, бьют, и от народа этого остается горстка людей — как печальная память о кошмаре. А после битвы с наглым цинизмом смеялись над костями и пепелищем министры и богатые родичи. С неба упало три яблока…»
Источник: armat.im
Читать рассказ полностью на www.litmir.me
