Опубликовано: 28 Январь, 2018 в 18:45

Корни армянской культуры — Н. Марр

Корни армянской культуры - Н. МаррАрмянская студенческая молодежь Парижа через своего председателя А. Котикяна обратилась ко мне с просьбой прочитать лекцию по одному из интересующих меня вопросов прошлого Армении. Я выразил свою благодарность за это чрезвычайно лестное для меня приглашение, благодарю также всех присутствующих и заранее прошу простить меня за то, что я в течение часа с четвертью злоупотреблю вашим вниманием.

Признаюсь, что чуть ли не с самого мига обращения ко мне я впал в раздумья о том, как мне исполнить эту обязанность, не говоря уже о языке: помимо того, что обычный язык моих лекций русский, по происхождению я не имею чести быть армянином, и присутствующие, понятно, должны проявить снисходительность, слыша армянскую речь из уст чужого человека.

Но озабоченность моя касается больше другого — выбора темы лекции. Дело не в том, что занимающие меня ныне научные вопросы претендуют на всемирное значение и что я, погрузившись в широкие объятья доисторической культуры Европы, Африки и Азии или Евро-Афро-Азии, целиком отдался изучению человечества как говорящей сущности и особенно языка первообитателей Европы.

Дело в том, что и культурное прошлое Армении, по нашему убеждению, нельзя представлять и даже непозволительно изучать иначе, чем как существенную и творческую часть всемирной культурной общности.

Армянская нация, та самая армянская нация, для которой нынешние господствующие силы затрудняются определить место на земном шаре для самостоятельной спокойной жизни и отказывают в самом этом праве, не видят даже усыпанную тысячами и тысячами великолепных культурных памятников исконную обетованную землю армян, где жил этот народ, неразрывными и неопровержимыми узами связанный со всем цивилизованным человечеством и особенно с народами Европы, — эта самая армянская нация не только облагораживает их, но и является важнейшим звеном для изучения возникновения и путей развития всех их культур.

Но вот задача: как за полтора часа изложить столь сложные проблемы популярным языком, если материал этот своим богатством может стать предметом курса, рассчитанного на несколько лет!

Николай Яковлевич Марр

Какими волшебными средствами даже просто объяснить все это вам, моим слушателям, представляющим широкие слои общественности, когда я и сам, увы, все еще почти не нахожу общего языка, научного языка, даже в ученом мире и вместе с немногочисленными своими учениками чувствую себя изолированными, подобно тому, как ныне распорядилась судьба самим армянским народом, живущим в невыразимом ужасе и невыносимом одиночестве…

Поэтому залогом того, что сегодняшняя моя лекция с самого начала останется без последствий и даже обречена на неудачу, надо считать не только мое личное нежелание, но и это самое обстоятельство. Однако если я все же согласился на это нелегкое для меня дело, то ободряясь только и только тем слабым проблеском надежды, что если у нас даже и нет общего научного языка, то нас хотя бы воодушевляет и устремляет вперед то самое драгоценное и общее, что является единственной силой культуры и прогресса — любовь к одному и тому же предмету, к армянскому языку, армянскому народу. Вас — благодаря вашему армянскому происхождению, меня же — мои научные, чисто абстрактно-научные стремления.

Что же это за научные стремления? В названии лекции отмечено: «по данным языкознания». Неужели относительно армянского языка наше языкознание достигло такого прогресса, что с его помощью мы в состоянии определить не только цивилизаторскую роль армянского народа, но и выявить доисторические связи и даже сами корни его культурной самобытности?

Мы, ученые, придерживаемся разных представлений о корнях и доисторических связях культуры. Касаясь вопросов международного права, известный русский историк профессор Ростовцев со справедливым сомнением относится к тому разделению, которое многие проводят между связанными неоспоримыми узами древним классическим периодом и средними веками: «Современные государственность, религия и культура в основах своих есть часть классического мира, внимают ему, и вся наша интеллигенция посчитала бы абсолютной тайной секрет своего развития, если б не знала, что основы ее созданы в классические века» (Ростовцев М. Международные отношения и международное право в древнем мире (Современные записки), Париж, 1921, стр.129).

Но почему предполагать корни нашей европейской цивилизации именно в классическом мире, а не в более древних веках, будь то в том же Средиземноморье или в пределах Междуречья?

По нашему мнению, основы или корни новых периодов вроде бы нет нужды относить в самые отдаленные времена.

Корни или основы только появляющихся культурных явлений, как и созидающий их дух, находятся в среде именно своего времени, но связи этих основ могут увести нас далеко, очень далеко, дальше древнего и древнейшего цивилизованного мира, приведя нас к предысторическим и доисторическим временам, родоплеменные пласты и общественные творческие элементы которых, как и пережитки древних языков, все еще продолжают сохранять свою жизненную силу в массе народа.

Господствующее в языкознании направление, разворачивая свои исследования на основе прежде всего самых совершенных, то есть флективных, так называемых индоевропейских языков и создавая их великолепно разработанные сравнительные грамматики, занималось национальными языками, имеющими историческое значение для цивилизации, поскольку развитие их, живое или мертвое, было письменным, то есть достаточно искусственным. Созданный этой наукой праязык, как давно известно, не существовал никогда. А племенное развитие языков и предысторические и доисторические этапы их творческого становления оказались упущенными из виду.

Считалось, что следы первобытно-племенной или доисторической, а тем более предысторической общественной жизни в нынешних языках не сохранились или же сохранились у так называемых диких племен Америки и Африки. Что же касается цивилизованных народов, из числа которых нельзя исключать армян, то все они обладают развитыми в совершенстве языками.

Однако от внимания науки ускользнуло одно. Языки никогда не возникают из одного источника, но из многих источников, от их скрещивания, от соединения и слияния многих племенных языков. Действия этого закона возникновения и развития языка не избежали и индоевропейские языки. Даже наоборот, — именно этому закону обязаны они своим совершенством.

Чем больше скрещиваний, тем выше совершенство. Если же это скрещивание происходит между языками рас или семейств, то чем больше скрещиваний, тем большего совершенства достигает язык и тем больше бросается в глаза отход от первотипов, утеря доисторической естественности.

Поэтому для истинного языкознания, если не употреблять вместо слова «филология» более подходящее «энтология», — то есть для энтологического языкознания, они имеют гораздо меньшее значение и часто вообще непригодны. Но существует отдельная группа языков, некогда это была вселенски распостраненная семья, а ныне — лишь разбросанные по миру немногочисленные языки, которые сохранили девственную чистоту своей семьи: языки эти, многократно скрещиваясь с родственными себе, в соответствии с общим законом человеческой речи избежали слияния с языками чуждых себе народов и сохранили как многочисленные и разнообразные пережитки древнейших времен, так и даже творческий источник первичных языков — девственную инстинктивность.

Некоторое представление об особенностях, названии и значении этой самостоятельной, названной яфетической, семьи может дать моя опубликованная на русском языке книжка «Кавказ и Третий племенной элемент в создании средиземноморской культуры».

Дать этим языкам условное название яфетических побудили особые причины. Уже с древних времен изолированные эти языки сохранились ныне только на Кавказе и еще в Азии, на Памире за Гиндукушем, и в стране басков между Испанией и Францией. С древнейших времен существовали десятки письменных языков, часть из них клинописные. К той же яфетической семье принадлежал и этрусский язык.

Если благодаря многочисленным материальным находкам одни археологи доказали существование пра-эллинского или догреческого культурного мира и показали широкую сферу этого доисторического мира, то другие пытаются выяснить это с помощью доступных им методов языкознания и с помощью исторических свидетельств о некоей неопределенной «асианической» семье.

Среди них и весьма смелый французский ученый Autra, который подразделяет яфетическое языкознание на несколько длительных периодов, начиная с доисторических времен. Он отмечает творческую роль яфетического побережья, в том числе и египетского, подводит нас к древнейшей эпохе существования «словесного» или «говорящего» человечества — к древнекаменному веку, палеолиту.

Поскольку рассмотреть историческую действительность близких нам времен и народов невозможно без того, чтобы не задеть чувствительные националистические струны, эти пережитки варварской эпохи, наши современные международные отношения естественным образом побуждают нас, ученых, вести свои поиски увлекая за собой и вас — в самые древние и дальние места, где, может быть, нам и удастся найти столь необходимое нам местечко (foyer), спокойно поговорить об армянской культуре и высказать наши соображения «по данным языкознания».

В настоящих обстоятельствах эти мои соображения могут показаться легендой, выдумками, но разве жизнь, наша жизнь и жизнь армян не та же легенда, ужасная легенда? Культура тоже легенда — это одна из самых манящих и прекрасных легенд жизни. И мой разум ученого вовсе не смущается тем, что яфетология не только объясняет самые знаменитые, благородные и прекрасные легенды человечества, предания греков и евреев, но и благодаря методам языкознания и данным языка показывает всю их реальность.

Что же такое язык? Это раскрытие и правда внутренней жизни человека, не просто речь устная или письменная, но и величественный памятник как материальной, так и общественно-духовной жизни человечества.

Скульптурное чудо монастыря Ахтамар, разрушенное, говорят, в двадцатом веке, хасиндж система самоуправления Ани, Двинский и Шаапиванский соборы, подвиги и мученическая смерть Варданидов, девять великолепных, с изумительным мастерством перекинутых через реку Ахурян мостов, обслуживающих мировую торговлю, и тысячи других творений армянского народа в самой Армении и вне ее, — что это, как не армянский язык, понимаемый в своем обычном значении, свидетельствует именно об этом.

Сохранив в себе особенности языка первобытного человечества, он доказывает нам, что язык это сумма не только слов, но и дел; язык, как это понимает яфетология, — не одни лишь слова. Не зря в армянском ban (бан) означает не только слово, как и в греческом «логос» значит одновременно дело или предмет. И это обстоятельство явственно отражает ашхарабар — современный армянский язык — через такие выражения, как inc ban (инч бан) — что за дело, banjo[ (бантох) «бездеятельный», banwor (банвор) — «рабочий» и другие. Яфетология уже раскрыла происхождение этого слова, оно означает и «глаголить», и «совершать деяние», и «созидать».

И естественно, что армянское культурное строительство, армянская культура одновременно есть и строительство армянского языка — и не только армянского, но и всех тех, что имели с ним тесные творческие контакты. Следовательно, данная проблема имеет не только чисто армянское национальное значение. Разумеется, ни одна культура не может быть понята без воздействия нации на нацию и обратных взаимных влияний, но армянская культура занимает в этом вопросе особое место.

Находясь в самом центре узла мировых межнациональных отношений не только современного, живого мира, но и ныне мертвых культурных народов древности, армяне были первыми, кто еще в средние века понял все значение общечеловеческих интересов и осознал идею всемирной истории дело, безусловно, огромное, и не только огромное, но и тяжелое, а для вас, армян, и тяжелейшее.

Но вы, армяне, не должны отказываться от вашей исторической роли и удовлетворяться лишь отдельными, чисто внутринациональными интересами. Любая великая историческая роль, как и любое творчество и создание, — это в мировой среде сплошная мука, но ведь все великое действительно рождается в муках. Какие страшные муки испытывал сто тридцать лет назад Саят-Нова!

Ознакомьтесь с его биографией. Но какие чарующие песни писал он! Живя в кругу грузинской царской семьи, он, армянский певец, пел и на армянском, и на грузинском, и на турецком и персидском языках, создавая порою интернациональные стихи: армяно-грузинские, армяно-грузино-турецкие, армяно-грузино-турецко-персидские, находя в природе своей армянской национальности и собственной исторической культуры близкие и созвучные сердцу каждого народа мелодии, чувства, идеи, а не только слова.

Армяне, в XVII и XVIII веках пропагандирующие европейские достижения, должны были создать два фронта. Первый — развитие своих национальных особенностей и самобытной культуры с помощью собственных творческих сил, на основе традиционных элементов национальной цивилизации и родного языка. Второй — привнесение имеющего мировое значение европейского просвещения и его усовершенствованных средств.

Среди восточных народов армяне были не только первыми, но и единственными, кто основал в Европе научные заведения для обеспечения усвоения европейской культуры. Напомню подвижничество Мхитаристов, хотя и подчеркну одновременно, что в тот период церковь была единственным учреждением, воплощавшим в себе национальные идеи и интересы. А еще через сто лет опять-таки именно армяне оказались создателями Лазаревского института.

Утверждаясь в центрах европейского просвещения, в их древней и новой культурной среде, армяне не ленились основывать собственные культурные очаги и в Передней Азии, способствуя тем самым расширению международных культурных связей и облегчая приход сюда цивилизации.

И каковы бы ни были первоначальные цели и задачи при основании этих очагов цивилизации, внимание наше в подобных делах привлекает прежде всего созидательный дух армянского народа, его инициатива и предприимчивость во благо международного культурного развития.

И эта международная созидательная роль армян ничуть не умаляется от того, что тираны, в свою собственность или в собственность господствующего класса превратившие гений армянской нации, заставляли его служить интересам своего государства, принуждая армянский народ к этому неслыханной жестокостью и насилием. Вы, конечно, помните, как Шах-Аббас, желая улучшить торговые сношения своей державы с Европой, целиком разорил процветающий и великолепный армянский город и переселил в Иран его жителей, не только многоопытных в торговых делах, но и обладавших тонким художественным вкусом.

О былом пышном городе на берегу Аракса свидетельствуют ныне лишь потрясающе прекрасные резные хачкары на древнем кладбище, да и те большей частью обращены в щебень при строительстве железнодорожного моста и проходящей мимо дороги и лишь редкие из них попали в тот или иной музей. А что такое в армянском зодчестве хачкар?

Заветнейший памятник обладающего тончайшими чувствами народа, всех его слоев — от высшего до низшего, памятник, в котором отражается каждый шаг развития национального зодчества и нередко сочетаются оба течения армянской архитектуры — духовное и светское. Воистину, хачкар есть «память отчей земли», с необычайной силой и точностью выражающая дух армянского искусства.

Это — четвертая трансформация древнейших армянских скульптурных памятников. Первая форма — это найденные в Гегамских горах огромные каменные изваяния рыб, «вишапы», высеченные за четыре-пять тысячелетий до Рождества Христова. Вторая форма — плоские колонны или стелы ванских царей. Третья резные колонны с изображениями раннехристианского периода, вплоть до IX века. И после всего этого, наконец, он — хачкар!

Политические и экономические катаклизмы из страны в страну гонят, по всему миру рассеивают этот удивительными художественными и литературными способностями наделенный народ-просветитель, которой всюду несет с собой искусство, высокий художественный вкус и свет науки и знаний — и далеко на север, давая в Польше толчок расцвету ювелирного дела, и далеко на юг, приобщая эфиопский народ к участию в мировом литературном движении.

Живя в иноязычной среде вне Армении, армяне переводили на местные языки свою давно уже, со времен Ани ставшую народной национальную литературу, проникавшую в чужеземные народы и становящуюся доступной даже низшим их слоям. Армянские народные книги были первыми в своем роде, которые способствовали сближению образованных сфер разных народов — от арабоязычного Междуречья и сирийских стран до самых Кавказских гор.

Прекрасная армянская архитектура продолжала развиваться в самой Армении и после падения Ани: восстанавливались поврежденные при прежних нашествиях церкви и строились новые; в ответ на непрекращающиеся насилия и притеснения армяне являли своим поработителям величественные и облагораживающие образцы зодчества, тонко и гармонично сочетая в этой каменной музыке особенности архитектурных стилей самых разных народов.

Но еще более непреходящими, хотя и поздно получившими национальное признание памятниками культуры стали созданные в те же кризисные времена стихи средневековых армянских поэтов о любви и космической тоске. Какая ясность и чистота переливов тончайших чувств, насыщенных глубочайшей и горькой мудростью тысячелетних переживаний, какая чарующая музыка!

Один из этих поэтов, сам изумленный гармонией своего слога, представляет себя на этом свете безумцем, погруженным в мечтания, но разве не таков удел всех философов в этом мире?.. И не стоит удивляться, что переводы Валерия Брюсова не только способствовали признанию и оценке художественного вкуса армянского народа русской общественностью, но и заложили идейные основы родства в самых высоких творческих сферах человечества.

Великолепное издание французских переводов, осуществленное высокочтимым Чопаняном, придаст новый толчок изучению армянских раритетов. Однако являются ли эти дошедшие до нас писания подлинными оригиналами? Увы. Они отнюдь не в полном виде являют нам результат и плоды тысячелетней национальной традиции, унаследованной от народных певцов и сказителей.

По мнению одного из французских ученых, «Любовь составляет, а музыка выражает одно и то же сердечное стремление к тому безграничному, неохватному и безмерному, которое бессильны выразить слова и которое ясно и четко не могут представить даже мысль и разум. Обе они пробуждают в нас идею такого счастья, что жизнь не в силах вместить и воплотить ее, и обе побуждают нас выйти из преходящих, суетных и условных границ нашей личности, возбуждают в нас мысли о смерти». (Paris G. Poemes et legendes du moyen age, 1900, p.p.179-180).

Уже одно то, что знаток пения считался в Киликии философом, то есть ученым, помогает нам представить уровень развития музыки в Армении и осознать то важное значение, которое придавалось ей. Особенное значение приобретает для нас даже неповторимое армянское церковное песнопение, истоки которого мы напрасно будем искать вне армянских родовых, национальных традиций.

Но наиболее сильно стремление к беспредельности и неохватности выражает наряду с музыкой именно архитектура, с особой любовью лелеемая в Армении.

И тут мы вступаем в анийский период армянской культуры. Армянские писатели, первыми ясно и точно воспринимавшие и воплощавшие в действительность идею всемирной истории, удивительно гармонировали с духом и стилем этого блестящего средневекового города, имевшего важное значение для мировой торговли и общечеловеческой культуры. Здесь высокого уровня достигла и церковная, и светская литература. Несколько стилей и течений только в церковной архитектуре: традиционный, модерн, пышно-халкедонский и нарочито суровый антихалкедонский со скупой и строгой каменной резьбой.

И не только чисто христианские строения, но даже мусульманские молельни несли на себе печать национальной армянской самобытности — именно армянской, с чертами, присущими именно местной, ширакской архитектуре. Приводит в изумление количество церквей, но еще больше то, что ни одно из этих культовых строений не похоже на другое — у каждой церкви свой уникальный облик, повсюду удивительная самостоятельность — даже в осмыслении планировки.

И что сказать о роскошнейшем, а порой нарочито скупом резном убранстве храмов? Какое богатство творческой фантазии! Откуда оно? Из чужеземных стран? Да, в мелких деталях. Из предыдущего периода?

Но в предшествующую эпоху господствовала феодальная архитектура, царили совершенно иные направления, более величественного стиля, знаменатели иного рода самобытности. Такие же безначальные и загадочные, но так же поражающие воображение неисчерпаемостью творческой фантазии. И рядом с архитектурой — вновь поэзия.

Откуда эта самобытность, скажем, — самобытность Нарекаци? Отнюдь не от греков. Может, от сирийцев, персов или арабов? Отнюдь!

Может, хотя бы подковообразные арки заимствованы у арабов? Никогда! Подковообразная арка в Армении господствовала задолго до арабов.

Нарекаци, как и вся чисто церковня музыка, архитектура, общественные учреждения, отмечен печатью оригинальной самостоятельности — как и его чудесный язык. Достаточно вспомнить перевод Библии — и какой перевод, каким великолепным слогом! Притом не один — два или три перевода.

Можно подумать, что хотя бы этот перевод не может быть самостоятельным. Но нет! Ничего подобного древнему армянскому переводу — если не считать зависящего от армянского народа — не увидим мы у других христианских народов. Это перевод и одновременно — роскошная сокровищница языческих пережитков армянского народа, бесценных армянских народных языческих пословиц, сверх меры наделяющих армянский перевод духом национальной самобытности.

Первые армянские переводчики, независимые от сирийцев и греков, унаследовали, разумеется, все технические приемы, а также восприятие новой национальной религии от своих языческих народных жрецов и пророков, которые становились христианскими священниками и проповедниками, — от тех самых пророков и жрецов, которые в другой культурной среде порождали дервишей, челебов и магов со всей пестротой их религиозных воззрений — явление, родственное институту кельтских друидов, сыгравших важную роль в истории Западной Европы.

Говоря о памятниках материальной и духовно-поэтической культуры VI-VIII веков, мы не должны забывать о самом величественном и самом абстрактном творении этого периода, самом ярком свидетельстве личного творчества армянского народа — речь идет о создании отдельной религии, собственной веры. Мы не станем останавливаться на всех тех тончайших методах, что были нужны и необходимы как для возведения этого величественного строения, так и для защиты его от тысяч всевозможных внешних и внутренних посягательств.

Какая философская глубина оригинального постижения божьей благодати, какое изумительное мышление в достижении этой цели, какой потрясающий героизм, проникновение в самые сложные идеи и счастливые находки слов! Но в данную минуту нас интересуют тот массовый материал и вытекающий из него стимул к творчеству, которые среди всего национального многообразия населяющих планету народов выбрали именно армян, в некоторые периоды превращая их в самых ревностных поборников церкви. Были ли этот материал и этот побудительный дух привнесенными извне? Вовсе нет! Пришедшие от сирийских христиан и Византии новые идеи и импульсы должны были быть приспособлены к местному языческому наследию, к глубочайшим религиозным стремлениям и традициям народа.

И совершенно естественно, что когда этот неисчерпаемый народный источник, создатель армянской национальной религии и церкви, утратил непосредственную связь с христианством, обретшим полное господство, то он нашел в среде простонародья сочувственную среду и новое широкое поприще, породив как в самой Армении, так и вне ее целый ряд так называемых ересей.

Среди этого обилия ересей, выросших на армянской почве, особый размах приобрело павликианское движение. Упомянем вскользь и то, что архонтизм, первоначальная форма манихейского учения, процветал в Армении уже в IV веке. И распространение манихейской культуры в Средней Азии выявляет его очевидное родство и общие грани с событиями армяно-грузинской церкви.

Вам должно быть известно, каким преследованиям государственной верхушки и господствующей национальной церкви подвергались в восьмом-одиннадцатом веках последователи и приверженцы той же древней народной религии в Армении. Достаточно вспомнить хотя бы все сказанное и сделанное Григором Магистросом. Для него и его единомышленников это были всего лишь еретики и раскольники, достойные только смерти, тогда как то были люди чуткой и ищущей души, зовущей к новым дерзаниям, и инициирующая роль их видна в нарождающихся религиозных движениях, выходящих далеко за пределы Армении: и в христианской Европе, куда на Балканский полуостров ссылались целые армии еретиков, и в развитии дервишизма в доставшейся исламу Малой Азии.

Армянское влияние ощущается не только в искусстве сельджуков Малой Азии, но и — задолго до того — в архитектуре Византии и особенно Древней Руси, во всяком случае, здесь очевидны общие с армянскими художественные вкусы, унаследованные из одного и того же доисторического источника.

Начало армянской исторической жизни всегда связано с городами: сначала с родовыми языческими святилищами, впоследствии торжищами, но всегда крепостями — Тосп-Ван, Армавир, Арташат, Двин, Ани… Мы вполне можем продолжить этот ряд городов, созданных энергичной торговой и ремесленной деятельностью армян, даже выйдя за границы самой Армении.

Но пусть лучше ряд этот продолжат те благодарные нации, которые в свое время не поленились перенять этот созидательный призыв армянского народа. И речь ведь не об одном, двух или трех народах, о нет! То были теснейшие контакты со всеми цивилизованными народами — персами, арабами, сирийцами, греками. Здесь я не буду останавливаться на культурных связях с грузинами, протекавшими в особых условиях.

Огромное количество переводов с греческого — из литературы не только христианской, но и классической Греции.

Благодаря армянским переводам спаслись утерянные было жемчужины христианской литературы. И даже больше. В века одичания Европы армянский народ своими переводами с греческого оказал общечеловеческой европейской цивилизации неоценимую услугу: он не только сберег памятники классической литературы, но и, являясь энергичным поборником грековедения, способствовал изучению этого языка на Западе и даже в самой Греции!

В те века цивилизация в Европе переживала глубокий упадок. Не лучшим было положение и в Северной и Центральной Италии.

Григорий Великий, самый знаменитый из римских пап, весьма значительно укрепивший власть патриархов Рима, совершенно не знал греческого языка — ярчайший пример крайне низкого уровня образования на Западе. Через двести лет, когда даровитый и ученый испанец Claudius, епископос Туринский, на соборе итальянских епископов, названном им congregatio asinorum (то есть собором ослов), выступил с обоснованием собственной иконоборческой точки зрения, для защиты принципа иконопочитания был призван ирландский монах Dungal. «Два ученых соперника, то есть испанец Claudius и ирландец Dungal, которые столкнулись друг с другом на ломбардской земле, были представителями тех двух стран, которые оказались единственными прибежищами греко-романского образования в начале VII века, когда это образование вступило на Западе на путь упадка».

То же самое, что в западной стороне делали испанцы и ирланды, в восточной стороне делали армяне и соседствующие с ними сирийцы, обогащая здесь грекологические изыскания как иранскими, так и чисто национальными элементами общей человеческой культуры.

Они, эти четыре несущих наиболее яркую и глубокую яфетическую печать народа, окаймляющие древнюю культурную среду Европы, сохранили традиции ее цивилизации и обеспечили новый прогресс человечества, взяв на себя воспитание темного средневекового варварства и испытав все тяготы ее деспотизма. Не выдержав давления восточных врагов, сирийцы пали жертвой своей культурной роли, исчезли бесследно, превратившись в арабов. Армяне же продолжали свою наставническую миссию, облагораживая своей кровью национальный тип поработителей и своим созидательным духом оплодотворяя их общественную жизнь.

Кто из соседних и даже далеких народов не пользовался культурными благами армянской нации, его идущими от сказителей и дошедшими до ашугов песнями, его достигшей бесподобной высоты архитектурой, тем уникальным лингвистическим талантом армян, который превратил переводческое ремесло в возвышенное исскусство — блестящий сплав науки и художества! Армянский народ еще в древние эпохи создал целый ряд переводческих школ, а для собственной оригинальной словености унаследовал от народных сказителей готовый роскошный литературный язык, да и в новые времена разработал из живых диалектов целых два литературных языка.

Изучение языка мы ведем в двух направлениях: сравнительном и антологическом, или палеонтологическом. Однако эта самая палеонтология обладает в нашей науке самостоятельным бытием и собственными методами изучения; она совершенно независима от филологического языкознания и основанной на нем сравнительной грамматики, а также от истории и относящейся к ней сугубо палеонтологии или археологии .

Речь вовсе не о том, что при освещении вопросов происхождения языка или соотношения его частей яфетолог выдвигает новые положения и как-то иначе доказывает истинность этих своих положений. Яфетолог не удовлетворяется, например, одной лишь констатацией родства слов, пусть даже это родство проявляется со всей очевидностью и в отношении фонетических законов, и в смысловом значении.

Армянский язык, будучи двоеродным или индоевропейско-яфетическим, хранителем древнейших состояний, века и тысячелетия питаемым, с одной стороны, литературой, а с другой — живыми диалектами и даже различными живыми языками, а значит, являясь неисчерпаемой сокровищницей и кладезем творческой среды, обладает, бесспорно, богатейшим словарем и возможностями для выражения идей.

Однако чисто яфетический пласт армянского языка до своего смешения с индоевропейским представлял собой отнюдь не язык первобытного уровня, этакого саженца-дичка — еще в бытность свою чисто яфетическим он являл собой ухоженное и тщательно выращенное плодовое дерево, своего рода многократно привитый и скрещенный гибрид. В его сложном содержании слиты не два, а несколько — не меньше пяти — яфетических языков. Вот почему, помимо индоевропейского пласта, мы видим в армянском языке поразительное лексическое богатство и неограниченный выбор выразительных форм.

Уже создав и развив самостоятельную историческую культуру, армянский народ употребил это свое лексическое богатство для придания каждому слову отдельного особого оттенка значения, как, например, словам an]n (андзн), fogi (оги) и ,ounc (шунч). Сейчас я не буду останавливаться на том, которое из них идет из грабара, а какое из ашхарабара. Всем вам известно, что an]n в грабаре между прочим означает и «душа». И действительно, все три этих слова в устах яфетидов одинаково означают «дух» или «дыхание», все они равно яфетические слова, и мы сейчас знаем и то, что каждое из них присуще конкретному яфетическому народу.

То же самое видим мы и в морфологии, и в грамматике. Вполне вероятно, что вы и по сей день не догадываетесь, что даже склонение в армянском языке — склонение какого хотите типа полно яфетических пережитков. Такое же явление наблюдается и в местоимениях. Возьмем форму дательного падежа местоимений in] (индз) — «мне», q;x (кез) — «тебе», m;x (мез) — «нам», ];x (дзез) — «вам», где звук «з» представляет собой пережиток яфетического окончания дательного падежа: ме-з, ке-з, дзе-з (что же касается звука «дз», то он представляет высокую яфетическую ступень «з» — в точном соответствии с требованиями яфетической фонетики цан-мигрельской группы: ин-з, ин-дз).

Чтобы эти сложные вопросы стали более понятными, возьмем, к примеру, окончания множественного числа ;ar-hr4 q4 z. Здесь тоже излишне что-либо указывать. Вам должно быть известно, которое из них присуще грабару, а которое ашхарабару. Отмечу лишь, что звуки q (q) и z (ts) в грабаре являются не просто указателями множественного числа, но и падежными окончаниями в ряде падежей: q — для именительного, а z — для целой группы падежей родительного, дательного и отложительного.

Не менее интересно и то, что точно такое расположение падежей наблюдается, между прочим, и в древнем грузинском, где по одну сторону также находится именительный, а по другую родительный, дательный и отложительный, и эту вторую группу представляет то же армянское падежное окончание — b (b). Еще более любопытно подобное же уже объясненное и известное явление в абхазском языке.

Несмотря на то, что абхазский язык не имеет склонения по падежам, он образует две формы множественного числа с помощью все тех же известных по грабару окончаний q (q) и z (ts), однако абхазский, будучи по характеру более первичным и выявляя больщую близость к доисторическим состояниям, подразделяет формы множественного числа по естественным типам предметов: z (ts) употребляется в словах, выражающих существа разумные, наделенные сознанием и чувствующие, а q (q) — для слов, выражающих понятия одушевленные или неодушевленные, но лишенные разума.

Онтологические исследования показали, что приведенные выше слова an]n (андзн), fogi (оги), ,ounc (шунч) обозначали не различные, а лишь одно понятие так же, как для придания словам единого смысла и для выражения чисто множества служили в армянском и особенно в грабаре получившие особое значение звуки q (q) и z (ts), а также окончание hr (ранее ;ar). Однако в доисторические времена, в период такого примитивного использования, они принадлежали трем отдельным племенам, трем различным племенным объединениям яфетической семьи.

Представив вашему вниманию три отдельных слова или различные способы словообразования, мы имели целью облегчить для вас восприятие явления. По этим нескольким отдельным примерам вовсе не следует предполагать, что яфетическая часть армянского языка представляла собой лишь тройственное сочетание и что в естественно унаследованной соответствующей структуре выражены пласты лишь трех доисторических племенных языков.

Наоборот, яфетическая часть характеризуется, разумеется, не тремя, а большим количеством пластов, и именно эта очевидная реальность способствовала самостоятельному формированию сравнительного метода яфетического языкознания. Изучая армянский язык, особенно грабар во всей его цельности, мы сравниваем его различные составные пласты с соответствующими слоями других родственных языков, поскольку и они, эти родственные языки, обрели сложный состав еще прежде исторических времен — в доисторическую эпоху. Несмешанного, нескрещенного с другими языка в мире нет и не было, чистый язык — плод романтического научного мировоззрения.

И естественно, что когда мы в яфетических языках других местностей ищем, например, указанные для армянского языка яфетические признаки множественного числа, то, разумеется, не везде можем подтвердить их существование в той же самой совокупности, поскольку понимаем, что их распространение и отдельное либо совместное наличие зависит от расположения соответственных племенных пластов.

Характерное для множественного числа в армянском окончании ;-ar (еar) мы достоверно обнаруживаем в этрусском языке, однако эта находка еще ничего не доказывает и в любом случае не определяет происхождения окончания. Чтобы узнать, какому именно народу в действительности принадлежит образование множественного числа с помощью окончания ;r (еr), следует выявить в этрусском и армянском тот племенной пласт, через который и проникло в них это окончание.

Армянское окончание множественного числа q (q) мы находим в баскском, однако и баскский язык представляет собой сложную составную структуру, слияние нескольких племенных языков, поэтому требуется отдельное исследование для определения исконного хозяина этого организующего словообразовательного признака. Метод решения такой сложной задачи известен.

Родство между географически столь далеко друг от друга отстоящими языками, как армянский и баскский, неизбежно уводит нас в доисторические эпохи жизни человечества, каждая из которых длилась с момента возникновения человека десятки тысяч лет и приводила к таким глубоким изменениям в языке, что современное языкознание не имеет и представления об эволютивном пути и постепенном их развитии. Сформировавшаяся позже со всеми своими ответвлениями семья древних европейских языков уже не обладала теми естественными признаками, на основе которых можно было бы выявить и объяснить глубоко осевшие — простите за неловкое выражение — явления и коренные преобразования, возникшие в результате скрещивания.

Своими богатейшими пережитками времен зари человеческого творчества, неожиданной, порой ошеломляющей древностью, этими очевидными свидетельствами и признаками следов, сохранившихся от различных исторических эпох, яфетические языки открывают нам широкую и светлую дорогу, позволяющую не только пробить брешь в стене, скрывающей от нас сравнительно новейшее явление возникновения греческого языка и проникнуть в череду веков культурной жизни Египта или Средиземноморья, но и разглядеть за ними кажущиеся беспредельными и безграничными пространства многих языкотворческих эпох — каждая из них со своими далями и перспективами.

И в ходе этих исследований мы находим в яфетических пластах армянского языка — или, точнее говоря, по крайней мере двух самостоятельных армянских языков, так называемых грабара и ашхарабара, — целый ряд редкостных архаизмов. Они теснейшими психологическими нитями связывают армянский народ не только с оставшимися от древних времен и ныне разбросанными различными яфетическими народами, но и со всем культурным человечеством, коренными слоями средиземноморского европейского человечества — с самого момента возникновения человеческой речи. И освещая эти древнейшие эпохи, не думайте, что важными фактами нас снабжает только грабар. О нет! Благодатным запасом одаряет нас в этом вопросе и дошедший до наших дней живым ашхарабар, и его многочисленные живые диалекты. Во многих случаях именно он и оказывается единственным помощником.

Один пример из склонения. Склонение возникло в яфетических языках двумя способами. Первый — с помощью местоимений, хотя считаю нужным предупредить, что и местоимение раньше было именем. И вообще система взаимоотношения местоимений разработана позднее, в качестве обратного значения тех слов, которые выражались местоимениями. Второй тип склонения, особенно в родительном, яфетиды разработали совершенно естественным путем, в качестве знака используя слово ordi — «сын».

Оно вам должно быть известно и в именах числительных: порядковые числительные это прилагательные числа. Для их адъективизации использована частица ord, например: fing;rord4 w;z;rord. Это то же самое слово ord и в том же самом значении «сын». Однако слов со значением «сын» в яфетических языках много, можно сказать, столько же, сколько было главных первобытных племен дочеловеческой семьи.

И мы уже видели, что для образования множественного числа используется такое же слово со значением «сын». Так, например, звук q (q), образующий в древнеармянском множественное число, является остатком или рудиментом, своеобразным пережитком слова .in — хин-и (qin) или иногда .i — хи (chi) видим мы в значении «сын» в яфетическом языке клинообразных надписей Вана. (Синонимичными, хотя и иного происхождения, являются и -ко или -коп и др.)

Однако одним из слов, выражающих значение «сын», является и man «ман» или wan «ван», которое в своем племенном языке служит, с одной стороны, для образования множественного числа, например, энтонимов — Гард-ман-ек, Аг-ван (Al-van) и т.д., а с другой стороны, с помощью той же частицы ван в первичном склонении образовывался родительный падеж.

И пережитками этого доисторического явления предстают в современном армянском такие формы родительного падежа, как tar-wan «тар-ван» — года, ]m;5-wan «дзмер-ван» — зимы, a5awot-wan «аравотван» — утра и др. И сейчас становится понятным, почему в баскском, том осколке яфетического языка на границе между Испанией и Францией, частица -ко выступает как окончание родительного падежа, особенно характерное для прилагательных: как и в других яфетических языках гортанной группы, в первичной форме -ко означало «сын» и до сих пор сохранилось среди горцев Кавказа, у черкесов и абхазов — как в неизменной форме -ко, так и в форме -ка с тем же значением «сын», или в качестве независимого собственного имени, или как окончание слов, выражающих отношения родства.

Абхазо-черкеско-баскское слово, означающие «сын», и частица, образующая родительный падеж, играли некогда, в доисторической период, важную роль на занятых яфетическими племенами скифов и лигуров пространствах южной Европы — от реки Дон до границ Испании. Следовательно, оно предстает как ближайшая копия лигурийских и скифских форм. Избегая, однако, касаться этой сложной истории, по ряду причин хочу в контексте сегодняшней лекции указать на очень вероятный пережиток этого явления в славянских языках, в частности русском. Я имею в виду именно окончание -го родительного падежа прилагательных в русском языке, удовлетворительное объяснение которого славяноведы ищут до сих пор.

Однако в данную минуту нас интересует не это чисто яфетическое слово, а определенный тип морфологии, то одинаковое образование родительного падежа, унаследованное со времен древнейшей истории человечества и вошедшее в армянский и баскский языки через определенный яфетический пласт, конкретный яфетический язык.

Числительные сегодня представляют совершенно абстрактные понятия, а в доисторические времена идеи чисел воспринимались через предметы, обозначаемые ими. Разумеется, в те времена и о самих предметах человек имел иные представления. Так, например, благодаря ряду пережитков мы видим, что понятия «голова», «гора», «вершина» и «небо» выражались одним и тем же словом, и в те же древнейшие времена и «небо», и «голову» представляли точно так же, как и «гору» — островерхими, в виде двух сходящихся сторон на общем основании, то есть в виде треугольника.

И действительно, слово, обозначающее все эти понятия, стало выражать и понятие «три». Однако если в большинстве яфетических языков для числа «три» использовалось слово «sam» и различные его племенные варианты, то в армянском и баскском для понятий «гора», «голова» и «небо» применялось другое яфетическое слово ter/her или 6ir/her, из которых возникает множественное число в баскском heru(r’) и множественное число в армянском er-eq или ir-eq, в единственном ;5- (и her/hir). Я хорошо знаю, что армянское ;r;q «ерек» — три, производит от индоевропейского или латинского tre. Однако числительные созданы не индоевропейцами — они получили их от яфетидов в качестве готовых культурных условных понятий и слов.

Слова 6ir- «цир» и 6;r — «цер», двойники этого числительного, сохранились в армянском в форме 6ir, однако армяне давно уже не используют это собственное диалектно-племенное «цир» в смысле «небо». С давних уже пор это слово, как и другая его форма «тре» в грузинском, означает «окружность», «круглую линию» — взамен идущего из предыдущих веков понятия «небо». Однако в баскском соответствующее слово в форме множественного числа до сих пор сохранилось как обозначение «неба».

Армянский и баскский имеют между собой не только тесное родство в части яфетического материала, но и сохранили большой ряд оставшихся в неприкосновенности слов, таких, как «камень» — qar: har-i>kar-i, id. «овес» — gari: gari (troment), «душа» — fogi: ays-e («aize»), в значении искры, молнии ka\6 ka\6-aki (кайц, кайцаки) — e-kayz («e-kaitz»), (tempete), (orage), бедро, бедра — axdr4 axdr;r — (аздр, аздрер) (cuisse)-i-ster id, производное от g;, (гэш-труп), ранее gaym id от прилагательного car (чар-злой) — car («char») и т.д. и т.п.

Здесь нет времени и возможности останавливаться на изменениях, совершающихся согласно законам яфетической фонетики, не стану даже останавливаться на случае, когда звук «с» совершает в своем ряду трансформацию от s до своей противоположности, например, когда армянский sourb — святой, в соседнем яфетическом языке, грузинском, является основной прилагательного trph-el от turph — справедливый. Будучи скрещением многих племенных языков, армянский и сам сохраняет корни слов яфетического пласта в форме, трансформируемой согласно произношению языка племени, из которого заимствовалось слово.

Так, например, основа «сур» слова «сурб» — святой, у племен с гортанным языком звучит как «кур», что в сочетании с частицей «ма» в ашхарабаре приводит к образованию слова с тем же значением «святой, чистый» — я имею в виду прилагательное «макур» (<magor). В то же время в соответствующем пласте баскского языка в неизменности сохраняется основа sur-(/zur) прилагательного «белый» (zur-i/»churi»). Естественно, что другой, гортанный пласт баскского, вместо s<z во многих родственных армянских словах, таких, как sourb (сурб — святой), faz (ац — хлеб), da5n (дарн — горький) и т.д., дает слова с g.

В баскском сохранились характерные основы имеющихся в армянском и яфетических по происхождению глаголов, такие, как i=an;l (иджанел — спускаться) или i=n;l (иджнел), в ашхарабаре a5n;l (арнел), в грабаре a5noul(арнул), то есть an;l (делать), — сохранились и как глаголы (ya. d-i e-d, — иджанел, ar-tu/arn-ul — арнул), и как имена собственные (/har. hal. (некая форма), ml-de, a-hal и т.д.).

Сохранившиеся в армянском яфетические пережитки высказывают близкое родство с баскским и с точки зрения грамматики, особенно в склонении, в частности, склонении местоимений, как наименее искаженном. Выясняется та особенность имен нарицательных в древнеармянском, что большая часть их оснований завершается определенным гласным. Однако близкое многообразное родство баскского и армянского в их яфетической части в данный момент представляет для нас интерес не в отношении их тесных уз.

Еще только выявляющиеся языковые связи между столь далекими народами, как армяне и баски, открывают перед нами почти невероятную перспективу выделить пласты их племенных составляющих. Отведем несколько тысяч лет на те времена, когда армянский народ уже находился на поприще мирового исторического соперничества. Однако сколькими тысячелетиями измерить тот период, в течение которого из скрещения двух семей, индоевропейского и яфетического, формировался сложный составной тип армянского языка?

А во сколько раз более длительным должен быть тот период, когда тем же перекрестным взаимовлияниям подвергалось некогда чисто яфетическое население на пространствах от Армении до Пиренейского полуострова! А значит, именно в эту эпоху появились все совершенные типы скрещенных языков, в том числе и классические — греческий и латинский, сохранившиеся до наших дней и выглядящие в глазах ученых однородными и монолитными по своей природе. Тем не менее, и они представляют двусоставные (hylvide) языки. Так, например, по ряду морфологических признаков с несомненностью следует, что целый ряд таких простых слов в греческом, как «психи» — душа, «адельфос» — брат, «таласса» или «понтос» — море являются по происхождению чисто яфетическими.

Однако следует предположить, что до этого длительного периода в той же самой среде протекал и другой, еще более длительный этап, в течение которого через то же скрещивание — скрещивание простых племенных языков сформировались такие сложные образования, как яфетическая часть армянского и баскского языков. Основой для характеризации составных пластов армянского и баскского служат нам в точности повторяющиеся и в Армении у армянского народа, и на Пиренейском полуострове у баскского народа названия яфетических племен и народов.

Следует учесть также три длительные эпохи самостоятельного развития, характеризующиеся морфологическими революциями в языке — синтетического, агглютинативного и флективного.

Бездонные времена и безмерные пространства. Но мы ведь знаем, что время и пространство являются, несомненно, особыми факторами, стимулирующими развитие человеческого языка, а вовсе не незначительными обстоятельствами.

Понятно, что пережитки яфетических языков дают нам возможность восстановить некий язык, который является типом более древнего, более первичного языка, нежели даже языки самых диких нынешних племен. Если слова, обозначающие «слеза», оказываются сложными и значат «вода, текущая из глаз», то это уже само по себе свидетельствует о том, что некогда и яфетические языки находились на том же уровне развития, что и языки туземцев Америки, и никак иначе.

О том же говорит и обозначение «луны» и «солнца» с помощью слов, которые, согласно яфетологии, обозначали «глаз». Однако методы яфетического языкознания уводят к несравненно более глубоким, более первичным материям. Тщательное изучение языка приводит нас к той первоначальной секунде, когда язык и племя представляли нераздельное целое, явление общего порядка.

Язык был естественной самопроизвольной продукцией племени, вне рамок племени не существовало человеческого самопознания и самоощущения — тогда было не «я» и «мы», а лишь «мы» и «они»… Да и под «мы» никогда не подразумевалось существо не своего племени: «мы» — это только и исключительно «наше племя».

Однако анализ этого реального и этнонимичного языка, подводящий нас к вытекающему исключительно из природы творчеству, одновременно приводит нас и к основанной на принципе, самопроизвольным продуктом которой является и морфология языка. Не только окончания и перепозитивные частицы, префиксы, но и сами союзы в предложении были самостоятельными словами, отражавшими общинно-родовую структуру.

Мы уже имели повод показать, что для образования родительного падежа использовалось слово со значением «сын». Напомню здесь же, что в ту отдаленную эпоху даже союз «и» является словом, означавшим «брат». Так, например, выражение «охотник и собака» звучало и понималось как «охотник-брат-собака». Союз ;u — «и» в армянском имел то же значение, наследием из яфетического языка спирантного типа является и более древнее «;u fu».

Но еще более глубокая, еще более далекая, еще более изначальная эпоха языкотворчества открывается перед нами и во времена племенного тотемизма, когда племя отождествляло себя с заветным священным предметом или существом, и даже доплеменного строя, а еще несколько предшествующих периодов приводят нас к палеолиту или векам древнекаменного бытия человека. Первостепенное и более очевидное значение яфетическая часть армянского языка приобретает со времен неолитической или новокаменной культуры.

Именно в эти времена вошли в армянский язык названия злаков: gari «гари» — ячмень, zor;an «цореан» — пщеница, faz»ац» — хлеб, а также слова gini «гини» — вино и a\gi «айги» — сад, как, впрочем, и названия домашних животных: ;x «ез» — вол, zoul «цул» — бык, ]i «дзи» — лошадь, ;riwar «еривар» — конь, =ori «джори» — мул, h, «эш» — осел, ,oun «шун» — собака. Из той же самой эпохи происходят, разумеется, и названия металлов: oski «воски» — золото, ar6aj «арцат» — серебро, p[in] «пхиндз» — медь, а заодно и бронза, ;rkaj «еркат» — железо.

С этих времен обрели права гражданства слова ;rkin «еркин» — небо и ;rkir «еркир» — земля, представляющие два различных варианта слова ;rkaj «еркат» и в те времена понимаемые как «твердь верхняя» (небо) и «твердь нижняя» (земля). Из той же неолитической эпохи унаследованы большей частью слова, относящиеся к магии и ведовству.

В любом случае они имеют яфетическое происхождение, в том числе и margar; «маргарэ» пророк, буквально означающее «знаток звезд, астролог», karap;t «карапет» — предтеча — также языческий бог сарматского по происхождению или арамейского тотемического армянского племени «Armenil» (шипящая племенная форма слова «карапет» сохранилась в сванском языке: «цармат» — бог, а в искаженном произношении «цармарт» и в значении «идолопоклонник» — в грузинском), впоследствии, в христианскую эпоху, ставший эпитетом Иоанна Крестителя, а также слово astwa6 «аствац» или aspa6 «аспац» — Бог, языческое божество охоты, которому посвящен был первейший пост воздержания от мяса, разумеется, мяса охотничьей дичи.

Разумеется, вместе с языческими богами армянский народ в качестве наследия получил от яфетической семьи и свою удивительную мифологию, к сожалению, дошедшую до нас лишь в разрозненных фрагментах, как, например, космического характера отрывок, посвященный «вишапам» и, увы, лишь несколькими строчками приведенный у Хоренаци. Просто сказка, легенда, не так ли?

Но эти вишапы и их потомки из народных преданий, с осуждением упоминаемые армянским историком, получают в двадцатом веке совершенно иную оценку с тех пор, как в Гегамских горах были обнаружены «вишапы» — огромные изваяния каменных рыб, памятники по меньшей мере пятого тысячелетия до Рождества Христова. «Вишап», являющийся формой множественного числа яфетического бога «веш» или «виш», имел в Армении множество мест поклонения, в том числе и Ошакан, оставшийся таковым и в христианские времена. Многочисленные пережиточные предания о вишапах со времен Ванского царства до наших дней предоставляют неисчерпаемый материал для изучения Армении, Грузии, всего Кавказа и земель далеко к северу от них.

Представителем поклоняющегося вишапу племени является один из трех братьев-героев, о строительной деятельности которых ценную легенду приводит Зеноб Глак. Три брата-героя — Куар, Миле и Хореан на месте города Вишап в Тароне строят город Куарс. Легенда эта рождена скифской традицией. Вариант этой же легенды русские приспособили к основанию своего древнейшего города, Киева.

Мы имеем в виду включенную в русскую летопись легенду о братьях Кие, Щеке и Хориве. Исконно яфетическое племя скифов, растворившееся среди армян и русских, оставило каждому из них в наследство по варианту своего древнего предания. Обратите внимание и на то, что от скифской культуры дошли до нас наиболее значительные памятники, что подтверждают и раскопки в южной России.

Однако до нас дошли и более древние жемчужины яфетического поэтического наследия — история о влюбленных, некогда олицетворяющих различные состояния и перевоплощения природы. Этот роман о любви приводит нас к древней первооснове ныне поставленного на парижской сцене «Тристана и Изольды». Сохранившаяся и в древнегрузинском переводе старинная персидская история о любви «Вас и Камин» на Востоке и роман «Тристан и Изольда» на Западе являются двумя ветвями общего яфетического дерева.

Но речь сейчас не о сходствах, а о генеалогии самого романа. Вместе с яфетическими племенными элементами он был распространен повсюду, от Средней Азии до Британских островов, в том числе, разумеется, и среди кельтов, тесно соприкасавшихся с яфетидами. И тем не менее этот роман является продуктом тотемического творчества двух определенных яфетических племен — главным образом этрусков или пеласгов и фессалийцев или италиков. А этруски и пеласги — это то же самое, что урарты или рштунии. Точно так же доисторические племена фессалийцев или италиков представляют собой не что иное, как «Ал-уан» или «Ал-ан» — множественное число от «ал».

Этот роман был исконным во всех тех местах, где баски или марды вступали в прочные контакты с яфетическими племенами этрусков и италиков, то есть в пределах пеласгов и фессалийцев, или с яфетическими племенами этрусков и италиков Кавказа, следовательно, в среде урартов-рштуниев и албан — в Армении, где осколками того же романа являются предания об Ара и Шамирам с их псами-аралезами и даже притча «О брошенных в море бусах Шамирам». К тому же мифологическому циклу относится легенда о Сатеник, царевне аланской, а знаменитый отрывок языческого гимна

В муках родин небеса и земля,
В муках родин и море пурпурное — посвящено именно Тристану-Ваагну, олицетворению солнца.

Река, море, вода, — естественные элементы в мифологической стихии, ибо Тристан, будучи именем бога-тотема этрусков, в обычной речи означает «солнышко», а «исол-д» и «сартеник» являются уменьшительно-ласкательными обозначениями водной стихии. А хранителем мифологической традиции в Армении было, как и в Европе, действительно кельтское племя. Обитатели армянской области Go[-jan (Гох-тан) или Kol-ten, сберегшие это предание, представляли собой одноименное с кельтскими и такое же яфетическое племя — хорошо известный древний народ, некогда населявший берега Черного моря.

Великолепный знаток средневековой литературы Gaston Paris говорит: «В истории мировой литературы нет более потрясающего явления, чем то, как горсточка небольшого народа, загнанная за моря, да и там оттесненная, зажатая в уголок своих владений — речь идет об ирландцах, — покорила своей поэзией романскую и германскую Европу, одолела своих победителей и даже тех, кому само их имя было неведомо, внушила им свои идеалы, своих героев и свою музыку, в которых он находил восторг своего воображения и утешение своих болей. Эта ныне мертвая мифологическая литература, породив поколения эпигонов, очаровала не только средние века. Современная поэзия доподлинно несет на себе печать (empreignee) ее души и обязана ей существенными своими элементами».

Видный ученый не ошибся, однако он невольно исказил действительное положение вещей, поскольку горизонты его этнографических познаний оказались ограниченными рамками одной лишь Европы, а панораму доисторической кельтской эпохи он доводил едва до первобытной греческой древности. Кельты, особенно яфетические кельты, были лишь хранителями этих мифологических традиций. «Тристан и Изольда» — плод трех яфетических племенных сред. Являясь яфетическим наследием, эта чудесная мифология — первоначально посвященный богам сборник гусанских песен — представляла собой картину общественных нравов яфетических или смешавшихся с яфетическими племенами народов.

На Востоке это был армянский народ — такая же малая горсточка народа, также презираемого в логовах невежества, десятикратно более ирландцев ограбленного и угнетаемого врагами, эксплуатирующими его животворящие руки, некогда тоже оттесненного с родных берегов Средиземного и Черного морей в теснины, да и там загнанного в дальный угол своего последнего пристанища, а в нашем двадцатом веке изгнанного даже оттуда и обреченного на ужас смерти и рассеяния…

И он, этот «народ малый», как скульптурно четко выразился Хоренаци об армянской нации, был не просто одним из наследников одной лишь яфетической мифологии — он был и есть старейший первовоспреемник всего рожденного общечеловеческим источником культурного наследия, верным хранителем, щедрым сеятелем и терпеливым взращивателем всей совокупности этих традиций на Востоке и Западе!

И разве может быть не горько, что мы отнюдь не видим понимания этой очевидной действительности? Нет понимания, осознания того, какие сказочные горизонты для изучения слова и речи, этих важнейших орудий человеческой культуры и цивилизации открывают одни лишь языковые сокровища этого удивительного народа и какие беспредельные возможности таят они для выяснения корней и культурных связей собственного и многих других народов!.. «Обильна жатва, но нет жнецов», — этими словами хотел бы я закончить свою лекцию и обратиться к вам, армянам, армянской молодежи с призывом: «Придите, новые светочи науки, и давайте работать вместе!» Но мой призыв прозвучал бы фальшиво. Куда прийти и как работать?

Всякая вещь существует не потому, что является самодостаточной реальностью, а потому, что хотя бы разумная часть человечества признает ее и, признав, дарует право на существование. Не только все сказанное здесь, но и пути и методы, приводящие к изложенным мной выводам, все еще незнакомы европейской науке. И для такого незнания есть свои причины, ибо вся литература, касающаяся яфетологии, написана только на русском языке.

Наша наука во всей присущей ей новизне подходов выросла из ростка европейского привоя на древе российской науки, в русском Назарете — Петрограде, и даже в эту самую минуту она развивается там благодаря усилиям моих убеленных сединами или юных ученых коллег. Какие нелепые легенды поведал я вам, не правда ли? Что ж, ваше право сетовать. Я занял ваше время легендами, извлеченными из легендарных же времен, а значит, мне ничего не остается больше, как извиниться перед вами: простите, служба!..

Источник: Марр Н. Армянская культура. (Ее корни и доисторические связи по данным языкознания). Предисл. проф. Ганаланяна О.; пер. с армянского Алексаняна Н., Ереван, «Айастан», 1990.


ПОХОЖИЕ ПУБЛИКАЦИИ