Если бы однообразное течение жизни не нарушалось личностями, способными презреть монотонность существования, то стимулов для вдохновения оставалось бы все меньше для всех остальных. Потому и ценно, что Сергей Параджанов, необыкновенный кинорежиссер, был уникальным постановщиком и собственной жизни.
Это был, заметим, человек не вполне нормальный – прежде всего в том смысле, что возвышался над нормами обычного поведения и жил по особым правилам, установленным им самим для себя, – правилам взбудораженного художника с фонтанирующим воображением. Тем самым он, уроженец старого тифлисского уголка, являл собой живую модель олицетворенного перфоманса.
Складывалось впечатление, что он, в сознании своем, реально общался с какими-то узорчато-ковровыми «галлюцинациями» в тесном единстве с лучистыми образами не только существующих, но и несуществующих, выдуманных им самим, людей.
Все это было озарено теплым утренним солнцем, всходившим над Святой горой, которая высилась над его скромным жилищем. Солнце обильно подпитывало феномен щедро фантазирующего ума, созданного для постановок, фантасмагорических представлений, для воссоздания тех прекрасных иллюзий, которые становятся чем-то таким, чего не хватает слишком приземленной действительности, а потом притягивают к себе надолго и, скорее всего, не забываются никогда.
Он был волшебником, этот Сергей Параджанов, но волшебником странным – гением и «дурачком» одновременно. Не прикидываясь ни первым, ни вторым. Причем, гением он был по уровню отпущенного ему творческого дарования, а «дурачком» – по зову сердца и по отношению к бренной жизни, которую любил, не слишком цепляясь за нее.
Второе представляется даже еще более важным, чем первое. Возможно, потому, что, мучимый иллюзорностью и условностью существования и нередко попадая при этом в расставленные жизнью сети-ловушки, он осознавал потребность не только в возвышенном, но и в приземленном (не в земном, а именно – в приземленном) – как способе расслабиться в неудержимом, релаксирующем смехе над собой и над всем, что его окружало.
«Придуривался» же он, насколько можно себе это представить, самым естественным образом: потребность в бегстве от реальности нуждалась в сбалансированном пребывании в обоих состояниях, чтобы подсознательно наслаждаться чувственно-суматошным восприятием и ощущением того и другого одновременно. Нарушение баланса вело к скуке и однобокости творческого начала, к ослаблению энергии воображения и мощи самовыражения.
Его странная загадочность не вполне объяснима, не очень понятна и по сей день. Бесспорно, это всемирно известный режиссер, обогативший художественное кино новой формой визуального повествования – красочной, сочной и поразительно яркой в своей глубинной утонченности. Это очевидно. Как и то, что Параджанов, как бы опередив время, новаторски усилил эстетические эффекты.
Таинственное безмолвие кадров, каждый из которых составляет отдельное и самодостаточное полотно, пронзительно акцентирует этическую суть его экранных сочинений. Специфика параджановского мышления позволила поднять киноэстетику на небывалый для двадцатого столетия творческий уровень, что и обусловило рождение нового кинематографа – высокого, немногословного и, казалось бы, спокойного, но и чувственно взрывного, и потому не статичного, а заодно и тонкого, инкрустрированного восточным орнаментом и во многом стилизованного под пестрый театральный фейерверк, удобренный питательным ферментом тифлисского суматошного бытия.
Помнится, все восхищались и удивлялись. Особенно те, кто понимал, что это такое – творить не просто кино как таковое в его обычном и, скажем так, обыденном состоянии, пусть и «на уровне», а создавать ощущение парения над реальностью, состоящей из всеобщего банального существования.
Его художественное мышление магически проявлялось в повседневной жизни этого поразительного кудесника, призванного манипулировать образами и впечатлять сокровищами мозаичного сознания. Образами и открытиями, возникавшими в его неспокойном воображении.
При этом не всех восхищала его сумбурная, основанная на социальной аритмии, донимающей гениев, жизнь. Но все вместе, прилагая усилия, достигали понимания того, что эта его жизнь – именно его жизнь. Такова печальная судьба странника, понукаемого земными властителями и поборниками нравов.
Счастье же, и удача – в особенности, для него состояли в том, что Параджанов вышел из органично воспринятой и усвоенной им (по месту рождения) жизнерадостности местного беспечного люда – забавного городского человеческого сообщества, привыкшего исстари к неудержимому эпикурейству и ликующему озорству.
Параджанов, ушедший из жизни спустя 66 лет после своего появления на свет, как никто другой ассоциировался со старым Тбилиси, этим «чудесным городом детских снов» – с его горой, горбатым символом бремени житейских тревог, и, как выразился поэт, с «деревянным флотом крылатым, летавшим только в старину». Городу подходили и его взрывной темперамент, и эпатажный стиль жизни, и плоды оставленного этому миру уникального творческого выплеска.
Параджанов покинул всех – родных, друзей, соседей, коллег и сам город – в тревожное для его страны время. Покинул во второй раз, но уже навсегда. (В первый раз это произошло, когда он переехал в другие края, где сотворил первое кинематографическое чудо в виде фильма «Тени забытых предков»).
Словно судьбе, или – провидению, было угодно, чтобы он попрощался с жизнью в Ереване, а не в Тбилиси, где он появился на свет. Его уход совпал со смутной для Грузии эпохой, обозначившей поворот от известного всем прошлого к неведомому и непредсказуемому будущему – с его родовыми муками независимого становления и государственного самоопределения.
В Армении, понятно и похвально, позаботились, и – основательно, о том, чтобы увековечить память о Параджанове. Похоронили в Пантеоне парка Комитаса, создали дом-музей. Скорее – музей, чем дом, потому что дом его остался в Тифлисе. И детство осталось там, и могилы родителей, и воспоминания о лучших днях – все то, что образует человека и его живую суть.
Главное же – дом: небольшие комнаты, где бывали Марчелло Мастроянни, Майя Плисецкая, Владимир Высоцкий, любимейшая из актрис – Софико Чиаурели, которую Параджанов боготворил. Там же остались двор, лестницы, запахи, детские лица, которые превратились со временем в сосредоточенные взоры взрослых людей, и лица взрослых людей, исчезнувшие навсегда после многих лет, сохранивших воспоминания о совместных кутежах, громких ссорах, шумных свадьбах и прочих затеях и прелестях неугомонного дворового быта.
Дом-музей Параджанова в Тбилиси, увы, не состоялся. Он стал бы естественным продолжением его общения с теми, с кем он не успел попрощаться. Органичным и понятным фактом. Трудно представить себе детство и юность, зрелые годы Параджанова в другом городе, как непросто вообразить, что дом-музей Федерико Феллини можно устроить в Буэнос-Айресе, а дом-музей Махатмы Ганди – в Таллинне. Но так уж сложилось. Когда о таких личностях не очень помнят на его фактической родине, его вспоминает, принимает и согревает родина историческая.
Время, дело известное, меняет людей. Они не в силах всегда помнить обо всем, и постепенно, сами того не желая, забывают о прошлом, о тех, кто им был некогда дорог и необходим, или тех, кто просто составлял привычную часть среды и, соответственно, той живописной панорамы, без которой существование казалось немыслимым.
Забывают не всё подряд, но и помнят не обо всем. Наиболее долго помнят, правда, тех, кто дарил самые потрясающие подарки, какие могут быть на свете – радость, удивление, восхищение, массу необыкновенных впечатлений, ну и всамделишние подарки в виде разного рода выдумок, предметов, пусть и, на первый взгляд, незатейливых.
Прекрасный «сумасброд», каким был Параджанов, оказался чародеем и в этом деле, раздавая знакомым и незнакомым созданные собственными руками поделки, выполненные благодаря изощренности его безграничной фантазии. Эти изобретательные творения в виде коллажей, созданных из странных предметов, оживших во взаимодействии с рисунками и фотографиями, эффектно дополнили и усилили ощущение незаурядности параджановского таланта.
В условиях, когда дома-музея нет, когда уйдут из жизни и те последние, кто его помнит, возникнет трагический вакуум, который навсегда порвет нити, связывающие память свидетелей воедино, прочно и, казалось бы, достаточно надежно. Но что может этому противостоять? Может, «случай – Бог-изобретатель?» Именно так. Конечно, останутся фильмы, памятник, музей. И все же…
По странному и удивительно уместному стечению обстоятельств, в котором доминирует закономерность, Параджанова еще в 80-е годы стал довольно часто фотографировать один сметливый тбилисский парень. Съемками он занимался интенсивно и, можно сказать, азартно.
Не говоря о смелости – в некотором смысле, поскольку Параджанов в те годы находился у властей в опале. Со временем фотограф стал обладателем множества ценных кадров, которые образовали полновесный архив. Лучшие из них вошли в красочный альбом, изданный к 90-летию режиссера. Еще раз подчеркнуто обозначив образ постановщика и исполнителя собственной великой драмы.
Именно это издание, вслед за работами самого Параджанова, позволило еще раз увековечить фигуру Художника, снабдить сложный образ предельной достоверностью и усилить его глубиной материализованного отражения памяти.
Уж тем более, что тогда мало кто заботился о том, чтобы сохранить для потомков образ Параджанова, его природу, его мироощущение, характер, привычки. Всем и всегда было не до него, кроме артистов, занятых в съемках, и кроме коллег, редких репортеров и жалевших его странную жизнь сердобольных соседей.
Тех, кто снимал его на кинопленку или фотокамеру, не могла, полагаю, не вдохновлять сама «фактура» личности. Борода в сочетании с неистребимой грустью в глазах при ребячьем озорстве и привычке выставляться в невыгодном свете, как и многое другое, что выводило режиссера из повсеместной игры с ее устоявшимися правилами, только дополняла образ человека, интересного еще и в силу своей непохожести на всех остальных.
Альбом стал результатом работы профессиональных мастеров, и в особенности автора – тбилисского фотомастера Юрия Мечитова. Образ фиксировался в разноликих проявлениях. Среди снимков – и тот самый, снискавший широкую известность, который подсказал скульптору идею памятника Сергею Иосифовичу в Тбилиси: Параджанов в полете…
Поразительна уловка художника: он подпрыгнул в тот миг, когда фотограф нажимал на спуск затвора, и этот «выстрел» сохранил образ «прекрасного сумасброда», взлетевшего над реальностью, чтобы затем плавно вернуться и вселиться в сердца миллионов его самых верных, способных на искренний отклик, почитателей.
Нодар Броладзе, специально для «Пятницы», Тбилиси Фотографии любезно предоставлены Юрием Мечитовым, Тбилиси
