Пройти через Степанакертский аэропорт, все равно, что пройти все круги ада. Публикуемые ниже материалы не могут дать даже отдаленного представления о тех нечеловеческих страданиях, которым подвергаются армянские пассажиры. Террор, глумление, грубое, циничное, наглое попирание элементарных прав человека. Это видят все, об этом всем известно, но голос справедливости заглох в Карабахе.
Люди со страхам едут в аэропорт, но вынуждены это делать, поскольку заставляет нужда. Перенося эти ужасающие унижения, они, тем не менее, не могут открыто выступить против несправедливости, жаловаться, протестовать.
Вот почему, публикуя свидетельства людей, мы вынуждены скрыть настоящие имена и фамилии авторов. Нет сомнений: наступит день и виновные ответят по всей строгости закона. А пока в Степанакертском аэропорту хозяйничает азербайджанский ОМОН—источник бед и горестей людских.
Жестоким побоям со стороны омоновцев подвергся в Степанакертском аэропорту начальник второго отдела военкомата НКАО, майор Карен Серобович Асатуров. С того дня он госпитализирован.
Из истории болезни: получил повреждения правой части грудной клетки, мягких тканей лица, живота, сотрясение мозга.
Рассказывает Карен Асатуров: “Я пытаюсь защитить себя, доказать, что со мной постудили незаконно, оскорбили мою офицерскую честь и национальное достоинство. Добивался, чтобы виновные понесли наказание по всей строгости действующих законов. Но ничего не получилось, более того: чувствую, что в случившемся пытаются обвинить меня.
11 июля я прибыл в Степанакертский аэропорт вместе с сержантом Кареном Мирзаханяном. Багаж мой состоял из одного чемодана с письмами находящихся на армейской службе в Краснодарском крае карабахцев, которые просили доставить их родным, и дипломата с личными вещами.
Почему я взял письма? Из-за нерегулярной почтовой связи и обеспокоенности родителей, долгое время не получающих сведений от своих сыновей. Это обстоятельство, на мой взгляд, также обостряет ситуацию в области и ни в коей мере не способствует желанию служить в армии. Причем, накануне вылета в Степанакерт я позвонил военкому области подполковнику Гунько и сообщил о сроках вылета и содержимом чемодана.
В аэропорту ко мне подошел омоновец и в подчеркнуто вежливой форме спросил: не я ли Асатуров, сказал, что могу пройти, проверять меня не будут. Здесь я увидел начальника политотдела военкомата Симченко, секретаря республиканскою оргкомитета Сейрана Мирзоева, с которым был знаком, представителей комендатуры.
Они встречали другой самолет. Чемодан был у сержанта Мирзаханяна. Неожиданно я увидел, как омоновцы вытаскивают письма, которые я вез с собой. Я не вытерпел: что вы делаете, сказал я, нельзя ли спокойно открыть и проверить.
И вообще они не имели никакого права после посадки обыскивать военнослужащего, проверять наши вещи или арестовывать без санкции военного прокурора. В ответ мне скрутили руки. Вначале пытались даже надеть наручники, кто-то сказал: «В Шушу». Я стал сопротивляться. Они били меня ногами, поскольку руки были заняты автоматами.
К счастью, машина, не дождавшись, уехала. Тем временем меня, грубо подталкивая, завели в комнату начальника аэропорта. Никто из очевидцев не вмешался. Ни Симченко, ни кто-либо из комендатуры. А ведь там находились и видели все, это безобразие начальник продслужбы подполковник Цыганков, два майора и солдаты.
Били меня вшестером, разделившись на группы. Вначале я пытался защищаться. Но когда наставили снайперскую винтовку, причем со снятым предохранителем, я решил, что сопротивление бессмысленно. Меня били в течение 40 минут.
И вдруг прекратили побои, подчистили одежду мокрой тряпкой, вновь прикрепили погоны. Вошел Симченко, предложил пройти в соседнюю комнату для получения документов. Но документы мне не вернули: там меня ждали четверо другие омоновцев.
И снова – побои. Затем я получил документы от Гаджиева. Сказали, что за меня походатайствовал Мирзоев. В тот же день я был госпитализирован. Прошло 14 дней. Сейчас чувствую себя сравнительно лучше, но не нахожу себе места от гнева и бессилия. Написал рапорт на имя военкома Гунько.
В этой связи из аэропорта поступило объяснение, согласно которому виновным, оказывается, являюсь я сам. Это я, оказывается, нарушил порядок. Прокурор области Плавский сказал, что ничего поделать не может. Необходимо обратиться в транспортную прокуратуру.
Я направил телеграммы в Министерство обороны СССР, Верховному Совету СССР. Безрезультатно. Ни слова в ответ. Встречался с двумя представителями главной военной прокуратуры СССР, они пообещали сообщить обо всем в Москву. Всего лишь… Я не намерен молчать, проглотить оскорбления, унижение моего офицерского и личного достоинства, хотя через военкома мне угрожали.
Меня оскорбили потому, что я армянин. Я знаю многих граждан, которых постигла та же участь. К сожалению, они опасаются жаловаться, защищать свои права, свою честь. Но ведь надо же когда-нибудь пробить эту глухую стену беззаконий, бесчинств, произвола!
Я надеюсь, что это удается сделать мне – офицеру Вооруженных Сил СССР, несмотря на то, что Министерство обороны и Комитет по обороне и безопасности Верховного Совета СССР хранят молчание”.
Так зарождается вражда
“Мой муж должен был через Ереван отправиться в командировку в Ставропольский край. Мы очень беспокоились, поскольку знали о грабежах и насилии, которым подвергаются в аэропорту пассажиры Вечером тщательно проверили документы – все было в порядке. 400 рублей мы разместили в нескольких карманах, полагая, что если возьмут часть денег, хоть что-то останется.
На следующий день мы подошли к шлагбауму. Здесь царила могильная тишина. Мы съежились от страха – ни одного слова, ни одного лишнего движения. Заметили, что омоновцы долго не отпускают трех парней, демобилизованных из армии, мотивируя тем. что у них документы не в порядке. Угрожали отправить их обратно. Один из парней побледнел…
Спустя некоторое время омоновец подошел к беременной женщине: «Тут фидаин или арбуз?», — и протянул руку к ее животу. Мой муж стиснул зубы, я тихонько сжала его руку, чтобы он успокоился. В этот момент подошел омоновец с автоматом и сказал: «С каким удовольствием я бы перестрелял всех вас!».
Я спросила: «За что, что мы вам плохого сделали?» Он ответил: «Всех армян надо перерезать». Смолчала. «Иди вперед», – приказал он моему мужу. Муж взял сумку и пошел. Я испугалась, ведь и пойти за ним нельзя, и справиться о нем не у кого. Не у этих же озверелых людей с налитыми кровью глазами?
Один из них, заметив, что я растерянно оглядываюсь по сторонам, подошел ко мне и бросил: «Иди сюда, я тебе кое-что скажу». Я возразила: «Зачем? Ведь я же не лечу в Ереван». Возвратившись домой, провела несколько мучительных часов, пока из Еревана не позвонил муж. 43-летний мужчина плакал.
Сильным ударом ему разбили зубной протез, отобрали деньги, раздели до последней нитки и жестоко избили. Затем приставили нож к горлу, угрожая зарезать. Лишь когда раздался рев двигателя последнего самолета, отпустили. Но снова догнали у трапа и нанесли последний удар.
Вернувшись домой, он рассказал все подробности. Объяснил, что плакал не от боли, а от обиды, унижения. За все прошедшие четыре года я не слышала от него ни одного плохого слова в адрес азербайджанцев. Но во время телефонного разговора в его словах чувствовалась ненависть.
На следующий день после того, как избили моего мужа, в Карабах прибыла делегация международного конгресса, посвященного памяти академика А. Д. Сахарова, во главе с баронессой Каролиной Кокс. Я хотела пойти и все рассказать членам делегации, но передумала. Они уедут, а мы останемся.
От омоновцев же можно ждать любой мести. Вот потому многие из нас скрывают свою боль, не жалуются. А впрочем, какой толк, если мы обратимся в комендатуру района чрезвычайного положения. Ведь все эти бесчинства творятся на виду у всех, в том числе и комендатуры.”
Вымогательство
“11 июля мы совершили посадку в Степанакертском аэропорту. Нас было двое студентов. Непросто описать, как мы преодолели расстояние в несколько десятков метров. На каждом шагу нас останавливали омоновцы и проверяли документы.
Мы делали вид, будто не слышим их оскорблений, полагая, что на этом все закончится. Хотя мы временно прописаны в Ереване, из наших паспортов отчетливо видно, что родились мы и живем в Карабахе. Но это не имело значения для ОМОНа. Нас долго допрашивали, yгрожали отправить обратно в Ереван или арестовать. Все наши объяснения ни к чему не приводили.
Первый же повстречавшийся нам омоновец забрал у нас 25 рублей и отпустил. Однако это было только начало. Сколько подобных барьеров пришлось преодолеть нам! И везде допросы, угрозы, издевательства, взятки…Кое-как добрались до последнего барьера. Здесь у нас потребовали более крупную сумму – 100 рублей.
Поскольку денег у нас уже не было, мы, оставив документы и вещи в залог, подошли к отправляющемуся в Степанакерт автобусу и попросили помочь нам, объяснив, что в противном случае нам грозит арест. Мы заметили, что многие сидящие в автобусе пассажиры прошли через те же круги ада.
У некоторых под глазами были синяки. Два-три десятка прибывших и встречающих едва наскребли 100 рублей и передали нам. Наглость, с которой творятся бесчинства в аэропорту, описать просто невозможно.”
А. С. г. Степанакерт
Если бы не вступились
“Мой родственник, Араик Овсепян, вот уже несколько лет как живет в Ереване. Недавно он приехал повидать родных. Не успев выйти из самолета, оказался в окружении омоновцев. Из сумки его вытащили одежду, украшения, которые он вез в подарок родственникам. Опустошили карманы.
Затем избили. Жестяными номерами для машины, обнаруженными в сумке, ударили его по голове. К счастью, вмешались летчики. Они вырвали кое-как Араика из рук озверевших омоновцев и забрали с собой обратно в Ереван.
А мы тем временем с нарастающим беспокойством ожидали прилета родственника, зная о массовых бесчинствах, творящихся в аэропорту. И успокоились только после звонка из Еревана.”
А.Г.
По какому праву?
“Я студент третьего курса Ереванского медицинского института. Возвращаясь в родное село из Еревана, попал в лапы омоновцев. Проверили документы, придраться было не к чему. Забрали 300 рублей, кассеты от магнитофона, новую блузку, 30 пачек сигарет.
Я не выдержал, спросил, по какому праву они забирают мои вещи? Они только того и ждали: отвели в комендатуру аэропорта, зверски избили и напоследок посоветовали — не смей больше перечить нам.”
«Советский Карабах», 27 июля 1991 г., № 142
