В 1924 году в Ереване родился мальчик. Это был первый ребенок в Армении, который появился с помощью кесарева сечения. Роды были тяжелые. И когда знаменитый врач, профессор Аришев, спросил отца ребенка, военного фармацевта, чью жизнь сохранить в первую очередь — малыша или матери, тот не раздумывая ответил: «И того, и того!».
К счастью, это удалось. Необыкновенной, в итоге, оказалась и вся его жизнь. Мальчик рос шалопаем, учиться ему было скучно, поэтому и был «благополучно выдворен» из школы. В дальнейшем он не упускал повода, чтоб с гордостью похвастаться этим фактом биографии.
И имел на это полное право. Получив всего 4 класса образования, этот самородок стал заслуженным художником Армянской ССР (1966), лауреатом Государственной Премии АрмССР, был первым главным художником при ереванском горсовете и оставался им долгие годы.
Он повторял, что любит свой город патологически, «как невесту» и, как говорят у нас, «дружил практически со всем Ереваном». Его называли «солью Армении».
Фамилия ему досталась от отца с украинско-польскими корнями, а мама его была армянкой.
Это был художник от Бога. И приходил он ко всему сам, своим собственным путем. Это касается не только живописи, но и всего остального. В его мастерской все было сделано своими руками – камин, бар… Попавший сюда оказывался в ином измерении, в ином времени, где словно переплелись разные эпохи и стили. Но все было выполнено с оригинальным вкусом и мастерством. Царила необыкновенная атмосфера.
За границей друзья и коллеги не отходили от него, потому что не знали иностранных языков, а Подпомогов (хотя тоже не знал) мог все, что им нужно, нарисовать и объяснить…
И очень непросто совместить образ гуляки и весельчака с той глубокой трагичностью, которой пропитана живопись Подпомогова.
Боль Армении художник ощущал всеми своими клетками. И ее историческую скорбь, и новые удары истории он передавал, словно транслировал в свою живопись. «Реквием», «Матах» (Жертвоприношение), «Андраник», «Оровел» (Песнь пахаря), «Сумгаитская мадонна», «Арцах» — эти картины образуют своего рода художественную кардиограмму образов катастроф, которые выпали на долю армянского народа в далеком и ближайшем прошлом.
О Подпомогове и его картинах написано немало. О том, каким он был, писали и будут писать искусствоведы, друзья, коллеги – люди, близко знавшие его.
Когда я была студенткой киноведческого факультета Ереванского Государственного института театра и кино, мне посчастливилось познакомиться с Валентином Георгиевичем — дядей Валей, как его называли многие. Киновед Гарегин Закоян предложил для Национальной фильмотеки сделать ряд интервью с нашими кинодеятелями.
Это было одним из первых интервью в моей жизни и, к сожалению, оказалось последним для замечательного художника и человека. Снимали мы его дважды. Первый раз что-то не так вышло со звуком. И, к счастью, мы в тот мартовский день 1998 года пришли к этому «человеку-празднику» повторно.
25 марта, 1998 года
Последнее интервью
(печатается впервые)
— Валентин Георгиевич, на протяжении полувека Вы были художником-постановщиком на киностудии «Арменфильм». Среди Ваших замечательных работ такие музыкальные фильмы как «Карине» (реж. Арман Манарян), «Путь на арену» с участием Леонида Енгибарова (реж.-ы Генрих Малян, Левон Исаакян), «Песня первой любви» (реж.-ы Лаэрт Вагаршян, Юрий Ерзинкян) и т.д. Расскажите, пожалуйста, как Вы попали на киностудию?
— Да, с 1940 года я работал на «Арменфильме». В общем, отгрохал там 50 лет! Я начал свою деятельность с мультипликации, потом работал, так сказать, в большом кино… Кстати, кинематограф мне очень помог в моей живописи. И когда я миссию свою в кино закончил, стал всерьез заниматься живописью.
— Вы рисовали уже давно. Можно сказать, у Вас просто появилась возможность полностью посвятить себя живописи. А когда Вы обнаружили в себе дар художника и каким образом получили работу на киностудии?
— Это был Атаманов… Лев Атаманов! Тогда мне было 16. Ну, мы очень плохо жили, и моя двоюродная сестра повела меня на студию. Там был Мукуч Карапетян – старший художник. И Лев Константинович сказал: «Мукуч, вот к нам пришел мальчик, проверьте его». Ну, я там что-то нарисовал, но очень сильно волновался, у меня был такой мандраж!..
Мукуч посмотрел на рисунок и сказал: «Он такой молодой и слабенький. Думаю, нам это не подойдет». И мне сказали: «Когда вы нам понадобитесь, мы вас позовем». Как раз до этого пошел дождь. Атаманов стоял и курил. Мы попрощались и, уходя, я наступил в лужу, а потом на асфальте остались следы моих босых ног. Ну, у моей обуви подметки не было, туфли были привязаны к ногам проволокой снизу, а сверху все выглядело нормально…
Атаманов это заметил и позвал меня: «Мальчик, а ну идите сюда! С завтрашнего дня я принимаю вас на работу». Я даже удивился сначала, подумал, в чем дело? Но когда заново прошел через лужу и увидел собственные следы, все понял. Дней через пятнадцать я получил трудовую книжку, в которой было написано, что я работаю стахановскими методами (тогда было стахановское движение). Потом у нас был Хитрук, и он сказал: «Лева, это очень одаренный мальчик, из него получится большой художник». Вот так я стал работать.
— А с Сарьяном Вы общались?
— Естественно, я был знаком с ним. Он мне предложил работать у него, стать его учеником, а я ответил: «Мартирос Сергеевич, Сарьяном я не стану, а Подпомогова потеряю». То же самое было и с Эдиком Исабекяном, так как я бы не стал Исабекяном, если б у него учился, а себя бы потерял. Кстати, я целовал руку трем мужчинам – Вазгену I, нашему католикосу, Мартиросу Сарьяну и уста (мастер) Маркару, главному виноделу нашего коньячного завода, который создавал изумительные коньяки на протяжении лет.
Помню, он в шоке отобрал свою руку, спросив, что ты делаешь! А я ему ответил: «Ты тоже являешься божеством для нас — тех, кто любит выпить!» А спустя годы его сын Седрак, узнав про эту историю, поцеловал мне руку. Я так же изумился, как в свое время его отец, а он ответил: «Я возвращаю вам тот поцелуй…»
— А с Параджановым какие были отношения, Вы общались?
— Да, конечно. Как-то он мне предложил быть художником по цвету в фильме «Цвет граната». Я как раз тогда работал над своим первым мультфильмом — «Капля меда», по Туманяну, и ему ответил так: «Сережа, я слишком тебя люблю, чтобы быть у тебя художником!» Он удивился: «А почему ты любишь и не можешь?» И я объяснил: «Сережа, а вдруг ты мне нахамишь, а я очень самолюбивый, возьму лопату, и в результате не будет ни тебя, ни меня, ни фильма…»
— Помните, Вы обещали нам рассказать историю…
— Вам нужна еще одна история? В 1948 году в силу, так сказать, семейных обстоятельств, я некоторое время жил у Леонида Захаровича Трауберга, известного кинорежиссера. Вы знаете его трилогию о Максиме… Это история партии. Его супруга, Вера Николаевна, стирала на кухне и параллельно мне что-то рассказывала. Вдруг позвонили в дверь. Она мне сказала: «Валечка, будьте любезны, откройте, пожалуйста, дверь».
А я, провинциальный мальчишка, не знал светских порядков. Пошел, значит, открыл цепочку, открыл дверь. Вижу, стоит такой – в роговых очках, с челочкой, детское лицо… И он спрашивает: «Вера Николаевна дома?». Я говорю: «Сейчас!» и захлопываю дверь…
Прибежав на кухню, я говорю: «Вера Николаевна, там какой-то мальчик Вас спрашивает, с букетом цветов». А она удивилась: «Мальчик? Какой мальчик?» И пошла открывать дверь. «Господи, ну какой же это мальчик! Это же Шостакович!» Ну, а я ему тут же напел несколько тактов из его последней симфонии. В общем, они очень долго смеялись…
— А встреча с Бек-Назаровым?
— С Бек-Назаровым было так. Мы в Алагёле снимали «Давид Бек». Кстати, Амо Иванович был очень большим гурманом, он ел вообще очень смешные вещи, например, волчьи ножки («гэли зингер», — это по-армянски). Я тогда был ассистентом оператора. И он мне предложил присоединиться к нему: «Валечка, не хотите попробовать?»
Ну, там все из съемочной группы знали, что это за ножки, и пальцами сжимали нос… А я был настолько обольщен, что сам Бекназарян предлагает мне с ним пообедать… что съел бы, чьими ни были бы эти ножки (переходит на армянский язык — С.Г.). И я, конечно, попробовал. Амо Иванович всегда ел один, потому что все брезговали. Говорили, он червей ест, а это были устрицы.
Как-то ему привезли раков из Ростова, а в то время у нас тут их пока не было. И стали говорить, что Бекназарян питается скорпионами… (Подпомогов вновь переходит на армянский, который в его исполнении звучит особенно колоритно – С. Г.)
— Судя по Вашим рассказам, Бекназарян был человек «со смаком», а Вы «со смаком» рассказываете о нем…
— Да… Еще один случай был в Алагёле. Бек-Назаров спросил: «Валечка, не хотите со мной покушать?» А это был голодный 1943 год, и я, так как фактически был голоден, плюс то, что это сам Бек-Назаров предложил… Одним словом, если б он сказал: иди, сгрызи то дерево (опять переходит на армянский — С.Г.), то я бы тотчас подчинился… В общем, он сам готовил, и дал мне хороший кусок мяса, а я с удовольствием съел. И вдруг кто-то из группы, ну, это из очевидной зависти, спрашивает меня: «Ты хоть знаешь, что это было! Крысиное мясо!»
— Нутрия была?
— Совершенно верно! И было очень вкусно! Смешных и интересных историй очень много, а пленки у вас очень мало…
— Валентин Георгиевич, мы настроены на долгую беседу с Вами. Давайте перейдем к Вашим картинам. Вот перед нами Ваша «Тайная вечеря».
— Да, моя… Знаете, много лет тому назад один из моих знакомых, увидев эту картину, сказал: «Лавры Дали тебе не дают покоя?» Ну, в смысле, ты под него работаешь. А в то время я еще не видел даже репродукций его картин. Было советское время… Потом моя дочь Жека приобрела книгу с репродукциями его работ. Должен сказать, я обожаю Дали. Но тогда я подумал, если где-то, хоть немножко я похож на него, то перестану рисовать или переменю свой стиль.
— Ваш Христос так необычно он одет…
— Да. На нем костюм не того времени, т.е. он сделан как мишень – Солнце, орбита Земли. Эта та самая мишень, в которую мы выстрелим или нет…
— Вы согласны, что все творчество художника в целом должно быть посвящено взаимоотношениям человека и Бога?
— Естественно. Когда меня спрашивают, верю ли я в Бога, я отвечаю: «Конечно. Я в Боге, а Бог во мне. Мы с ним одно целое. Тем более, что человек сотворен по образу и подобию Бога». Так что с этим все в порядке.
— Поскольку у нас речь зашла о человеке, Творце и Вере, хотелось бы поговорить вот об этой картине, она — как огромная икона…
— Да, она называется «Полынь горькая». Обычно художник не должен объяснять, говорить о своих картинах. Но так как вы спросили, на этом полотне изображена поруганная Русь, которая была когда-то очень богатой страной. И она обнищала – ее разодрали, обокрали и морально и физически. И ее довели до того, что она стала попрошайничать своей белой благородной рукой. Это олицетворение Руси. Святая Русь. Вы сказали, что эта картина напоминает икону. Да, это икона. Икона – первая половина моей крови. У армян нету икон. А другая половина моей крови – Комитас.
— Ваши персонажи, они как пророки. И все великие на Ваших полотнах, как пророки. Комитас такой лучезарный!
— Конечно, пророки. Вот дверь, и Комитас со своим светом входит в каждый армянский дом. И в руках у него не свеча, как видите, а другой свет – свет его души.
— И Высоцкий у Вас как пророк…
— Конечно, пророк. Кстати, я с ним очень смешно познакомился. Был я на «Мосфильме». Сидели мы с кинорежиссером Нерсесом Оганесяном в буфете, и к нам подошел мужчина невысокого роста. Нерсик представил меня ему, сказал: «Познакомся, это наш художник. А коньяку с нами не выпьешь?» Он отказался, сказав, что вчера прилетел из Еревана, и там очень много выпили коньяку, так что даже не может смотреть на него.
Ну, я Высоцкого представлял таким громадным, а в жизни не узнал его. Знаете, у меня есть одна реликвия от Володи Высоцкого – прядь его волос. Санитар скорой помощи отрезал эту прядь и хранил в медальоне. Потом получилось так, что он погиб за пределами СССР и его вещи были переданы его матери. А потом они попали в руки А. Сосновскому, который в свое время видел портрет Володи, написанный мной.
И он эту прядь переслал мне. Когда я был в Париже, хотел передать половину этой пряди Марине Влади, но оказалось, что она вышла замуж за известного врача, и я передумал. Кстати, моего Высоцкого, вот этот портрет, как-то украли из музея, но вывезти из страны не смогли и вернули его мне. Были благородные воры…
— Как много у Вас портретов домовых… И какие они забавные!
— Домовой охраняет дом. Знаете как? Ему 300 лет. А через 1000 лет ему опять будет 300 лет, и спустя 1500 лет… А тут я написал 1624.
— Вы же родились в 1924 году!
— Да, я перевернул одну цифру. Всем известно, что домовой делает маленькие шалости.
— Например, открывает кран.
— Сейчас скажу, почему он устраивает эти мелкие шалости. Потому что в доме, где все аккуратно, нет никаких ссор или скандальчиков, в общем, в этой семье жить скучно.
— Нужен иногда некий хаос, чтобы затем стремиться к порядку. Он нарушает его, чтобы возникла потребность вернуться к гармонии…
— К миру, любви и т.д. Кстати, в плохом доме домовой не живет. Вот еще одна картина. Только она без рамки. Искусство – вещь очень ранимая, нельзя с ним обращаться жестоко и невежественно. Вот эта глиняная марионетка – хрупкое создание.
— Валентин Георгиевич, почему у Вас так много символики?
— Вы знаете, я все воспринимаю символично. Например, у меня было 4 жены, и все они символичны. А почему? Чтобы я не оставался один.
— А существует ли для Вас какой-то обобщенный женский образ? Я заметила, что у Вас нет портретов женщин. Поэтому у меня сразу возник этот вопрос…
— Есть у меня одна картина — «Ожидание». Она на выставке, в музее. Сейчас Асенька покажет нам ее репродукцию. Качество не лучшее. Она сделана здесь, в Армении, в 1991 году. Время было тогда тяжелое…
— И опять-таки нет лица!
— А у Ожидания нет лица. Если б было написано конкретное женское лицо, это было бы ее ожидание, а когда нет лица, каждый воспринимает и представляет нечто свое.
— Мы привыкли, что у каждого художника свое видение, свой идеал красоты и женственности.
— Я считаю, что нельзя писать конкретную женщину, потому что все женщины красивы! Я обожал, обожаю всех женщин, всех возрастов. Женщины удивительные создания.
— Вы любите жизнь во всех проявлениях?
— Да, а без женщин жизни нет…
К счастью, и в последние годы жизни его вновь посетила Любовь. Судьба одарила его 8 годами счастья. А это были 90-е, очень тяжелые годы в Армении – без света, без отопления… Ася, его молодая, красивая жена окружила художника теплом и нежной заботой.
Обаятельный, галантный, веселый и грустный одновременно, удивительный и непредсказуемый. Наша беседа длилась достаточно долго, хотя Валентин Георгиевич, дядя Валя, время от времени пытался завершить ее. Он казался очень доступным и, в то же время, неуловимым. Нам, молодым, хотелось подольше общаться с ним, побольше узнать эту неординарную личность.
Все, что он рассказывал, было настолько живописно и пластично, мы словно смотрели кино. А он между тем был очень болен. Несмотря на это, Подпомогов щедро отодвигал точку прощания, поставить которую словно заставляло его физическое состояние.
В итоге, мы передвигались по невообразимой спирали его жизни, останавливались, чтобы вместе с ним оказаться на следующем повороте, и нам действительно хотелось, чтобы «дольше века длился день»…
1 Амо Бекназарян (Бек-Назаров) (1892-1965) – выдающийся кинорежиссер, основатель армянской кинематографии. Был звездой дореволюционного русского кино (снялся более чем в 70 фильмах). С первых лет советской власти участвовал в создании кинематографии ряда союзных республик. Поставил 30 фильмов.
2 КОМИТАС (Согомон Согомонян) (1869-1935) – великий армянский композитор, музыкальный этнограф, теоретик музыки, хормейстер, педагог. Внес ценный вклад не только в армянскую, но в мировую музыкальную фольклористику. Его труды оказали существенное влияние на процессы развиятия музыкальных культур других восточно-христианских народов.
