Опубликовано: 14 Август, 2018 в 0:01

Олимпионик из Артаксаты — Эдикт императора

Олимпионик из Артаксаты - Эдикт императораВдоль извилистых берегов Евфрата двигался огромный караван. Тысяча всадников, сверкая доспехами, вооружённая копьями, дротиками и мечами, двигалась по дороге огромной извивающейся змеёй. Дорога то приближалась к реке, то отдалялась от неё.

Это была хорошо укатанная древняя дорога, по которой в дни мира шли караванные пути из Китая, Индии и Персии через Армению к понтийским портам и далее в Византию, Галлию и Испанию. Во время войн эта дорога служила для передвижения войск. За многие века тяжёлые военные колесницы воюющих сторон спрессовали землю, и теперь даже ливневые дожди не могли размыть дорогу.

Впереди ехал отряд лучников. Их дальнобойное оружие виднелось из-за спин, а из висящих сбоку колчанов мирно выглядывало пёстрое оперение стрел. В глаза бросалось дорогое убранство коней, цветные кожаные ремешки оголовья и такие же сафьяновые сёдла. Под стать была и одежда воинов, сильных, крепких, уверенно сидевших на своих боевых скакунах.

Как яркие цветы в горах скрашивают суровую природу Армении, так и разноцветная одежда сглаживала грозный вид вооружённых до зубов всадников. Это был личный отряд армянского царя. Сам царь ехал в середине каравана верхом на коне в окружении своих ближайших друзей и дворцовых сановников.

Среди них выделялись своей величественной осанкой управляющий дворцом Зенон Аматуни, арцахские нахарары Карен и Арсен и молодой начальник царского отряда Рубен Гнуни. Сразу же за царём следовала его дорожная колесница, запряжённая шестёркой холёных коней, по два в ряд. Царь почти никогда не пользовался ею, предпочитая передвигаться более привычным способом — верхом.

Впереди каравана в окружении специальной охраны на белом широкогрудом жеребце ехал знаменосец. На острие его копья развевался личный флаг царя Армении. В конце каравана плёлся обоз со множеством слуг, которые на стоянках разбивали шатры, готовили и подавали еду, чистили одежду и седлали коней.

Торжественная поступь колонны, дорогие одежды всадников, перезвон бубенцов свидетельствовали о том, что отряд выступил не на войну. Тем не менее не было слышно ни смеха, ни шуток. Над всем караваном висело молчание. Пример подавал сам царь, погружённый в свои невесёлые думы.

Будучи воином и атлетом, он привык встречать опасность с открытым забралом. Но дворцовым интригам нельзя было положить конец одним ударом, как на арене кулачного боя. Приходилось приспосабливаться, а порой и хитрить самому. Но сейчас больше всего его волновала встреча с Феодосием.

Царь в сотый раз продумывал предстоящий разговор и слова в своё оправдание, призванные рассеять подозрения императора. Вараздат был убеждён, что заготовленные им аргументы неотразимы, потому что они были правдивы. Однако чувство тревоги не покидало его. Предательская расправа над отцом Папа, царём Аршаком, завлечённым обманом на пир к персидскому царю Шапуху, несчастная доля самого Папа — эти мысли не веселили.

Лишь однажды к царю вернулось хорошее настроение — когда проезжали ущелье Даранали. Он подозвал к себе Карена, и оба стали вспоминать, как подверглись нападению сирийского конного отряда и вооружённых разбойников.

Наконец наступил день, когда караван достиг первой византийской заставы. Извещённая часовыми, здесь спешно строилась в парадные порядки отборная римская когорта. Царя Армении приветствовал специально присланный Феодосием легат Аврелий. В полном боевом облачении, скрипя кожаными и металлическими латами, византиец поднёс правую руку к груди и, резко хлопнув по ней сжатым кулаком, учтиво наклонил голову.

Он не стал сгибаться в поклоне, как это делали армянские нахарары и как полагалось обычно приветствовать царей. Вараздат остался в седле и, глядя на лысеющую голову Аврелия, молвил:

— Я слушаю тебя, посланец цезаря!

Византиец поднял голову и в цветистых выражениях приветствовал армянского царя. Передав привет от императора, он сказал:

— Божественный цезарь примет друга своего, царя Армении, не в Константинополе, а в Риме, который он по случаю воссоздания Великой Римской империи решил сделать своей второй столицей. Мы направимся туда морем. Лучшее судно императорской флотилии ждёт в порту Константинополя. Гостя императора будет сопровождать почётная когорта римского легиона, имеющая опыт хождения на судах и закалённая в морских сражениях. Поэтому царю армянскому достаточно взять для сопровождения лишь свою свиту и небольшой отряд личной охраны.

Братья при этих словах обменялись быстрым взглядом. Толмачи переводили слова Аврелия тем, кто не понимал греческого. Таких в окружении царя было, правда, немного. Вараздат молча выслушал речь сатрапа. Ни один мускул не дрогнул на его красивом, суровом лице. Он молча кивнул византийцу и, повернувшись к управляющему дворцом, сказал:

— Зенон, выдели несколько слуг и отбери всё необходимое для предстоящего путешествия. В поездку со мной отправится Ота Апауни с подарками, предназначенными для императора, Рубен Гнуни с пятьюдесятью лучшими воинами из моего отряда и, конечно, оба арцахца — Карен и Арсен. Остальные пусть сейчас же возвращаются обратно. Командование ими я возлагаю на нахарара Мхитара.

Распоряжение царя выполнялось споро. Всадники перестраивались в образцовом порядке, без суеты. Вскоре Рубен и Мхитар уже докладывали, что оба отряда готовы к выступлению. Выслушав нахараров, царь направил коня сначала к отряду Рубена. Крепкие, загорелые всадники были все как на подбор. Но главное, в их глазах не было и тени страха. Для сопровождения царя Рубен отобрал только добровольцев.

С удовлетворением кивнув головой, Вараздат повернул коня к воинам своего личного отряда. Он подъехал к Мхитару и, не слезая с лошади, обнял его. Это был тот самый нахарар, чью дочь, Ануш, Вараздат принял за юношу в день своего возвращения на родину. Обращаясь к всадникам, царь поднял в прощальном жесте руку и крикнул:

— Передайте поклон родине! Да хранит вас бог!

И затем, помедлив, добавил:

— До скорой встречи!

Круто развернув коня, он придержал его на месте, как бы успокаивая, и тут же тронулся мягкой, неторопливой рысью. Карен, Арсен и Ота Апауни пристроились за ним. Вслед двинулся Рубен со своим небольшим отрядом. Шествие замкнули византийцы во главе с Аврелием, который не решился, а может, не захотел ехать рядом с царём. Мхитар и оказавшиеся под его началом воины царского отряда не спешили поворачивать назад. Они стояли до тех пор, пока Вараздат со свитой не скрылся из виду.

В Константинополе его встретил сын самодержца Аркадий, будущий император Восточной Римской империи, который сам проводил армянского царя на предназначенное для него судно. Это немного рассеяло тревогу Вараздата.

Путешествие морем оказалось приятным. Погода благоприятствовала путешественникам на всём протяжении пути. Пройдя Эгейское море, великолепная имперская трирема, подгоняемая лёгким ветром, свернула к Криту и взяла курс на Сицилию. Вараздат стоял на палубе, вдыхая солёный морской воздух, и до боли в глазах всматривался на проплывающий мимо берег полуострова Пелопоннес. Там, за серебрящимися оливковыми рощами, лежала Олимпия. Этим было сказано всё.

Олимпионик вспоминал Священную дорогу, Деметру на колеснице, Альтиду с её алтарями, храм Зевса в окружении памятников олимпионикам, среди которых не было лишь статуи в честь его, Вараздата, победы.

Собственно говоря, статуя была уже давно готова, но Вараздат решительно воспротивился её посылке в Олимпию. Отлитая в полный человеческий рост, она имела большое портретное сходство. Арсен предложил установить эту статую на рыночной площади в Арташате, а для Олимпии изготовить другую, с некоторыми характерными чертами всемогущего Зевса.

Так и поступили. Новую статую предполагалось отправить в Олимпию летом, вместе с пятью или шестью лучшими армянскими борцами и состязателями, среди которых главные надежды царь возлагал на талантливого поединщика Хорена из Эребуни.

Встреча в Риме была столь же учтивой, что и в Константинополе. Пусть в ней не ощущалось особого радушия, но соблюдались все почести, какие обычно оказываются иноземному государю. Флавий Гонорий, сын Феодосия, сам проводил Вараздата в отведённые ему покои. По пути он даже показал ему Колизей и рассказал об устраиваемых там боях гладиаторов.

Всё это несколько успокаивало армянского царя и его окружение, но всё же не могло заглушить чувство тревоги. Оно возросло ещё больше, когда утром следующего дня было объявлено, что император встретится со своим именитым гостем наедине. В то же утро Ота Апауни побывал во дворце и передал распорядителю римского двора подарки от царя Армении, предназначенные для императора.

На другой день Вараздат и сопровождавшие его нахарары — Карен, Арсен и Рубен — были препровождены к Феодосию. Главный распорядитель дворца провёл гостей в большую приёмную, расписанную фресками на темы военных сражений. Он усадил их перед инкрустированным серебром столиком из чёрного дерева, на котором стояли сосуды с вином и фруктами.

Оставив чужестранцев одних, распорядитель вскоре вернулся и торжественно возвестил:

— Цезарь ждёт царя Армении!

Затем он бросил многозначительный взгляд на пояс армянского царя, приглашая его отстегнуть оружие, и вежливо проговорил:

— Таков порядок.

Это было явной ложью. Такого порядка не существовало никогда. К счастью, этого не знали молодые нахарары, иначе дело могло бы кончиться бессмысленным кровопролитием. Это нарушило бы планы Вараздата, который надеялся переубедить императора.

Поэтому царь Армении и бровью не повёл. Он молча отстегнул висевший на поясе серебряный меч и, поцеловав, передал его нахарарам. При этом он ободряюще кивнул своим соотечественникам. Сердца четырёх чужестранцев бились в тревожном напряжении. Но внешне они ничем не выдавали своего волнения.

Царь не прощался со своими друзьями — прощание состоялось раньше, до приезда во дворец, без свидетелей. Тогда же было решено, что после свидания с Феодосием Арсен снова поедет в Олимпию и вместе с Деметрой присоединится к остальным в Константинополе. На сей раз для того, чтобы всем вместе отправиться в Армению. Разумеется, при условии, что встреча с императором окончится благополучно. Но об этом последнем обстоятельстве никто вслух не говорил. Это условие подразумевалось.

Император был не один. Одетый в лёгкий лиловый плащ Феодосий стоял в конце великолепной залы в окружении архиепископа миланского Амброзия, своего сына Гонория и ещё двух-трёх приближённых. Они не были знакомы Вараздату. Неузнаваем был и император. Вместо высокого, крепкого и энергичного цезаря с утончёнными манерами, привитыми в Испании, откуда он был родом, перед Вараздатом стоял оплывший жиром человек, одутловатое лицо которого свидетельствовало о неумеренности во всём.

Императора мучила, несомненно, и какая-то болезнь, от которой лицо его было в постоянном горестном напряжении. Зато архиепископ Милана держался важно и непринуждённо, и это более всего удивило Вараздата. Времена, когда римским императорам удавалось ограничить чрезмерное влияние церкви на дела государства, очевидно, остались позади.

И действительно, после кровопролития в Фессалониках, где по вине Феодосия погибло пятнадцать тысяч жителей, церковь пригрозила поднять верующих против только что назначенного императора, если он не утвердит христианство в качестве единственной религии империи. Лишь в этом случае он мог получить отпущение грехов. Феодосий был вынужден подчиниться требованиям церкви и провозгласить христианство официальной религией государства. Это произошло на третьем году 289-й олимпиады.

Но церковь не думала ограничиться этой победой. Пользуясь тем, что император был снедаем тяжёлым недугом, она объявила ему, что его исцеление зависит от принятия им целого ряда мер в пользу христианства. Речь шла о запрещении на территории империи всех языческих обрядов, разрушении языческих храмов и памятников и отмене всех атлетических состязаний. Амброзий давно уже имел при себе текст такого эдикта и при каждом удобном случае напоминал императору Феодосию, что церковь ждёт его подписания.

— Самодержцу Великой Римской империи, божественному цезарю, императору Феодосию Великому привет! — И, приставив руку ко лбу и сердцу, царь Армении слегка наклонил голову. Вараздат не поклонился Феодосию, как этого следовало ожидать от главы государства, получившего корону из рук самого императора. Но Феодосий не обратил на это никакого внимания, возможно, даже не заметил этого. Не отвечая на приветствие армянского царя, он обрушил не него поток упрёков:

— Ты оказался недостоин моего доверия и доверия всего христианского мира, центр которого находится здесь, в моей империи! Как смел ты мечтать о независимой политике, создавать регулярную армию и отказываться от чести направить на помазание в Кесарию к византийскому митрополиту армянского католикоса, назначенного к тому же тобой без нашего совета и согласия? Как смел ты вступать в сговор с моим заклятым врагом, царём персидским, обещая предоставить под его длань Армению, для которой так много сделал благородный Рим? Как мог ты просить в жёны дочь его?

— Argumenta ponderantur, non numerantur! — с достоинством парировал Вараздат.

Но Феодосий, сверля армянского царя заплывшими глазами и морщась от подтачивавшей его внутренней боли, продолжал:

— Мне советовали не принимать тебя во дворце и сразу же расправиться с тобой. Но я хотел сначала посмотреть в глаза неблагодарному вассалу, который, будучи всем обязан римскому императору, осмелился пренебречь его доверием!

По тону Феодосия и особенно по сорвавшимся с его уст угрозам Вараздат понял, что следует ожидать худшего. Но это не испугало его, напротив — вернуло ему самообладание. Так кулачный боец, испытывающий волнение перед поединком, обретает хладнокровие, выйдя на арену и обменявшись первыми ударами с соперником. Скрестив руки на груди, Вараздат молча ждал, пока император кончит говорить.

— Что же ты хотел, Феодосий, от варвара, проведшего всю жизнь в Персии и впитавшего в себя проклятую веру маздеизма? — вступил неожиданно в разговор архиепископ. — Может ли быть хорошим христианином человек, выступавший в бесстыдной наготе на языческих играх в Олимпии, проводимых во славу солнца и чужих богов?

— Божественный цезарь, — прервал архиепископа Вараздат, пропуская мимо ушей его замечание.

— Великому Риму нужен сильный союзник на его восточных границах, союзник, могущий постоять за себя в случае нападения Персии, с тем чтобы доблестные византийские легионы могли бы схватиться с врагом, уже ослабленным войной с Арменией. Риму выгоднее иметь сильных союзников, чем слабых, точно так же, как достойный человек стремится окружить себя друзьями мудрыми, нежели недалёкими.

И в общих интересах Рима и Армении я стремился к созданию сильного государства. Это обстоятельство, как и самостоятельность армянской церкви, не противоречит дружбе Армении с Римом! Что касается сведений о письме, посланном якобы мною царю персидскому, то это — подлог и навет.

Не для того двадцать три олимпиады назад приняла Армения христианство, чтобы пойти затем в зависимости к иноверным персам. А для того, чтобы сохранить свой народ и стать ещё ближе к христианской Византии. Никогда в мыслях у меня не было брать в жёны персианку, тем более что моей наречённой является гречанка!

— Он лжёт, император! — воскликнул архиепископ. — Не слушай его! Что касается упомянутой им гречанки, то церковь знает о ней всё. Она ревностная язычница, участница атлетических игр, на которых выступала полуобнажённая, с оголёнными грудью и ногами и была отмечена милостью языческих богов. И брат её тоже участник языческих игр в Олимпии. Не слушай его, император!

— Я даю тебе, цезарь, своё слово царя! — воскликнул Вараздат, выведенный из себя подстрекательскими репликами архиепископа.

— Нет, ты не царь более, — отвечал Феодосий. — И слово твоё ничего не значит. Ты будешь отправлен на каторгу или, лучше того, казнён мечом простого римского воина.

— Ты можешь лишить меня короны царской, августейший Феодосий, — гордо отвечал ему взявший себя в руки Вараздат, — но ты не можешь лишить меня свободы или казнить, потому что я — олимпионик! Традиции Олимпийских игр восходят к самым истокам древности. И никогда за всю их историю ни один олимпионик не был лишён жизни или свободы, даже попав в руки врага во время войн!

— Игры в Олимпии созданы богами язычников! — визгливо выкрикнул Амброзий.

— Нет, это жажда людей к миру и спокойствию создала преграду войнам и кровопролитию в виде Олимпийских игр! — убеждённо отвечал Вараздат. — Игры не принадлежат одной религии, одному народу или одной стране. Они принадлежат всему миру. И с каждым годом они будут привлекать к себе всё большее число участников. Потому что игры в Олимпии — это мир!

— Игры должны быть запрещены — таково требование церкви! Подготовка и участие в них противны учению христианской религии. Они отнимают время, столь необходимое для молитв. Всё, что делается для плоти, делается в ущерб духу — этому бесценному, ниспосланному нам свыше дару, которому предначертано вечное существование.

Плоть лишь временное пристанище для души. Надо умерщвлять плоть и направлять все силы и время на возвеличивание духа. Надо заботиться не о здоровье тела — источника греховных помыслов, а о здоровье и укреплении духа! — высокопарно произнёс Амброзий, как если бы он выступал с проповедью перед огромной аудиторией.

— Здоровый дух может процветать лишь в здоровом теле! — спокойно парировал его доводы Вараздат.

— Феодосий Великий велит разрушить неугодные богу языческие алтари и памятники Олимпии! — выкрикнул архиепископ, приглашая императора подтвердить его слова.

— Когда римский консул и полководец Меммий Луций подавил восстание греков и сжёг ахейские города, даже тогда он не тронул храмы Олимпии, — ответил Вараздат на новый выпад Амброзия.

— Августейший цезарь, верный сын христианской церкви, положит конец атлетическим играм язычников! — вновь визгливо закричал архиепископ, ища поддержки у Феодосия.

— На Игры в Олимпии покушались уже не однажды, — отвечал Вараздат, обращаясь к императору.

— В истории Рима есть позорные страницы, когда некоторые императоры пытались перенести Игры в другое место, отложить их проведение или даже запретить их. Диктатор Луций Корнелий Сулла перевёз участников Игр 175-й Олимпиады в Рим, где и велел провести состязания. Но все последующие Игры снова проходили в Олимпии.

Император Клавдий Цезарь Нерон в погоне за оливковым венком распорядился отложить Игры 211-й Олимпиады на два года. Но сам принимал в них участие и счёл за счастье быть провозглашённым олимпиоником. Твоя власть, Феодосий, велика, но ты не посмеешь посягать на Олимпийские игры, участвовать в которых считали для себя честью и другие римские императоры, например Германик!

— Игры будут запрещены, язычество будет искоренено, — решительно прервал его Феодосий. — Я приказал подготовить эдикт.

Архиепископ с готовностью развернул перед императором лист с текстом указа.

— Читай! — обратился Феодосий к писарю.

— Остановись, цезарь! Потомки проклянут твоё имя. Им арев[24]! Этого не следует делать! — вскричал Вараздат, который только теперь понял, что всё уже потеряно. — Ты волен бороться против языческой религии, цезарь, но не запрещай Игры!

Из-за занавеса неожиданно появился Теренций. Он, несомненно, слышал весь разговор и теперь нашёл почему-то нужным вмешаться. Подойдя к императору, он быстро зашептал ему что-то на ухо.

— Как?! — вскричал Феодосий. И, обращаясь к Вараздату, грозно спросил: — Что означают армянские слова, которые ты произнёс только что? Теренций изучил ваш язык, и, мне кажется, не напрасно!

— Это клятва армян. Так клянутся самым дорогим на свете. Потому что это самое главное, самое бесценное и вечное достояние человека, и не одного, а всех жителей земли! — Тут только Вараздат понял, что изначальный смысл слов этой клятвы может окончательно погубить его. Однако, глядя прямо в вопрошающее лицо императора, он твёрдо сказал: — Да, это означает дословно «солнце моё»!

— Этот огнепоклонник выдал себя! И он смел похваляться тут, что в его стране христианство утвердилось намного раньше, чем в Риме! — вновь вскричал Амброзий. — Он остался язычником, как и вся его затерянная в горах страна, хотя её озаряет своим ослепительным светом верный христианству Рим!

— Архиепископ должен бы помнить, что именно Армения, приняв однажды без колебаний христианскую религию, сохранила ей навсегда свою преданность, в то время как Рим не раз склонялся с тех пор снова к язычеству, — произнёс Вараздат, обращаясь не к Амброзию, а к Феодосию. — Разве забыл он об эдикте императора Константина, который вновь позволил гражданам империи исповедовать языческую веру? И лишь позже эдикт «де фиде католика» вернул римские народы к истинной вере!

Услышав это, Амброзий замер в негодовании не в силах произнести ни слова. Император вновь повернулся к писцу, но Вараздат остановил его повелительным жестом:

— Не спеши, Феодосий, — твёрдо промолвил он. — Я сказал ещё не всё. Я хочу напомнить тебе, что твоим далёким предшественникам — Сулле и Нерону, посягнувшим в своё время на Игры в Олимпии, недолго пришлось править после этого Римом. Смерть унесла обоих ровно через год после подписания ими эдиктов, нарушивших освящённый веками порядок проведения олимпийских состязаний!

При этих словах сын императора Гонорий вынул меч из ножен, готовясь по первому знаку отца зарубить на месте наглого варвара.

— Довольно! Ты потерял рассудок, олимпионик! — гневно прервал его Феодосий. И, обратившись к писцу, он властно махнул рукой.

И прежде, чем Вараздат успел возразить, писец начал читать эдикт императора:

«Я, самодержец Великой Римской империи августейший цезарь император Феодосий Великий, данной мне божественной властью повелеваю:

I. С сего дня на всей территории империи воспретить кровавые жертвоприношения и поклонения языческим богам.

И. Все идольские храмы немедленно закрыть, а изображения ложных богов и их алтари разрушить.

III. Атлетические состязания, игрища, поединки и другие формы культа человеческой плоти, и прежде всего Игры в Олимпии, запретить!

IV. Языческое летоисчисление по олимпиадам отменить и ввести отныне отсчёт лет по индиктам — пятнадцатилетним налоговым периодам, введённым императором Константином Флавием Валерием.

V. Всякого, кто осквернит себя кровавой жертвой, кто переступит порог идольского капища, кто устроит в нём религиозную церемонию, кто примет участие в каких-либо атлетических играх язычников и кто посмеет вести летоисчисление по олимпиадам, подвергнуть уплате денежного штрафа, а при повторении перечисленных преступлений продать в рабство или казнить.

Издано в Риме, в месяце элафеболионе, в VII году VI индикта».

Едва писец закончил чтение, как Амброзий, выхватил у него лист и поднёс его вместе с пером Феодосию. В зале воцарилась тишина. Над Играми в Олимпии нависла смертельная опасность.

— Memento mori, Caesar! — предостерегающе произнёс Вараздат.

В то же мгновение новый приступ боли исказил гримасой лицо императора. Но он медленно поднял руку с пером и поставил под эдиктом свою подпись.

— Аминь! Absolvo te! — громко сказал Амброзий. В его торжествующем голосе звучало плохо скрытое ликование.

Вараздат со скрещёнными руками на груди молча ждал решения своей судьбы.

— Я всегда помню о смерти, — вдруг хрипло произнёс император, глядя сузившимися от боли глазами в лицо Вараздату. — Но физические муки страшнее, чем смерть!

Подлинный смысл этой фразы Вараздат понял только тогда, когда, обратившись к писцу, Феодосий приказал:

— Запиши моё повеление! Изменника Вараздата, бывшего царя Армении и олимпионика, — тут император помедлил, мучительно хмуря брови и страдальчески гримасничая, — сослать в Тунис на каторгу, в каменоломни.

И пока писец выводил слова императора, Феодосий смотрел через плечо на появлявшиеся под пером писца строки. Вдруг он гневно выхватил из рук дрожащего писца пергамент и крикнул:

— Что пишешь ты, несчастный?! Я сказал не Тулис, а Тунис. Тулис — это остров в океане, к северу от Испании и Галлии, у самой Шетландии. А Тунис находится на африканском берегу, рядом с Карфагеном

В этот момент боль, наверное, внезапно отпустила императора, потому что он вдруг успокоился и насмешливо добавил:

— Пусть выходец из армянского Карфагена доживёт свои дни в окрестностях Карфагена подлинного. — И Феодосий рассмеялся своей шутке. — Исправь, как велено!

— Не надо ничего переделывать, цезарь, — вкрадчиво заговорил архиепископ. — В римских легионах есть немало выходцев из Армении, и я. не уверен, что среди них нет лазутчиков. Пусть писец допишет после слова «Тулис» — «остров в океане».

— Я не могу сослать его на землю, над которой не имею власти, — возразил Феодосий.

— Ты сошлёшь его, как и решил, в Тунис. На все, кто попытается проверить тождественность обнародованной воли цезаря с её записью в приказе, смогут убедиться, что Вараздат для них недосягаем и что могущество римского императора поистине не имеет пределов.

— Пусть будет так, — нехотя уступил Феодосий, хотя эта уловка была ему не по душе. Власть римского императора и так была безгранична, и она вовсе не нуждалась в обмане, чтобы быть возвеличенной.

— Как быть с отрядом и сановниками бывшего царя? — угодливо спросил Теренций.

— Будь великодушен, цезарь, не чини им вреда! — Это были последние слова Вараздата.

Феодосий внимательно и, пожалуй, впервые за всю встречу с уважением посмотрел на олимпионика.

— Обезоружить, посадить на торговое судно, направляющееся в Трапезунт, и выпустить там на свободу! Hoc volo, sic jubeo!

Такова была воля императора.

Большое торговое судно выплывало из римского порта Остия. На его палубе стояло около полусотни смуглых молодых людей, без сомнения, чужеземного происхождения. Их выправка выдавала в них воинов. Но они были без оружия, явно в подавленном состоянии. Среди невольных путешественников были молодые нахарары Карен, Арсен и Рубен, бывший хранитель царских подарков Ота Апауни, а также воины личной охраны царя.

Тихо переговариваясь, они внимательно ощупывали взглядом стоявшие у причалов военные галеры. На одной из них сейчас как раз готовились к выходу в море.

Чужестранцы уже знали о решении Феодосия. Но их волновала не собственная судьба. Несмотря на положение затворников, в котором оказались, они сделали всё, чтобы узнать, что сталось с Вараздатом.

Лазутчики из числа их соотечественников, служивших в византийской коннице, передали им, что Феодосий распорядился заковать цепями армянского царя и отправить его на далёкий остров Тулис, лежащий где-то в океане. Правда, чужестранцы не могли себе представить, как мог император сослать кого-либо на не принадлежавший ему остров. Но их заверили, что в приказе значится именно так.

Небольшая быстроходная галера, отдававшая концы в момент, когда торговое судно проплывало мимо неё, уже догнала парусник и устремилась в открытое море.

«Нет, не в этой, — разом подумали чужестранцы при виде галеры. — Слишком мала, чтобы выйти в океан. Ей под силу лишь плавание во Внутреннем море».

Между тем под нижней палубой галеры в железных цепях сидел Вараздат. Тяжёлые оковы больно саднили руки и ноги. Но Вараздат не пал духом. Он был ещё молод и силён, и положение отнюдь не казалось ему безнадёжным. Теперь он снова отвечал за себя одного, решал сам за себя, защищал только себя.

Это было привычно. Почти как на песчаной арене стадиона. Прикованный к стене полутёмного трюма, он уже строил планы побега. Он знал, что путь его лежит недалеко. Он не думал сдаваться. И с надеждой смотрел в крохотное, величиной с кулак, окно. В этот момент галера обгоняла какое-то большое торговое судно, которое шло в другие моря, возможно даже в Понтийское.

Там, где-то за Понтом, находилась его родная Армения. Страна, которую он любил, к которой стремился все годы, проведённые на чужбине. Страна, в историю которой он вписал своё имя. Нет, не имя неудачливого царя Вараздата. А незапятнанное имя олимпионика из Артаксаты.

Отрывок из книги Мелик-Шахназарова Ашота Зарэевича: Олимпионик из Артаксаты


ПОХОЖИЕ ПУБЛИКАЦИИ


Оставьте ответ

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.