Однажды летом, оказавшись в холмистой местности в восточной Турции, я случайно набрел на короткий обломок кости. Он покоился в каменистой россыпи оползня и явно пролежал там немало лет. Я почистил известковую поверхность и внимательно осмотрел выщербленные округлости сустава; видимо, останки какого-нибудь домашнего животного — решил я и сунул кость в карман.
Сразу по ту сторону каменного оползня с откоса виднелась пыльная долина, которая вела к плоской равнине Харпута. Рав нину укрывала легкая дымка, и мне с трудом удалось разглядеть грузовик, который катился по ней, оставляя за собой пышный шлейф белесой пыли. Я спустился вниз, в долину. Странное это было место — кругом царило безмолвие; я свернул в сторону, обогнув подножие холма, и наткнулся на развалины деревни. В тени полуразрушенной стены сидел на корточках пастух и что-то насвистывал. Я показал ему обломок кости и рукой обвел развалины.
Пастух кивнул, недвусмысленным жестом потер ладони. Ко ротко ответил: «Эрмени». Потом взял кость и бросил ее своей собаке.
«Эрмени» — значит армяне. В местных путеводителях вряд ли найдешь какие-либо сведения об армянах. Ни одного упоминания, хотя везде, где я побывал за последние недели, в каждой долине безлесного Анатолийского плоскогорья, я встречал следы их пребывания.
Добравшись как-то утром до берегов озера Ван, я нанял лодку и отплыл к острову Ахтамар. Когда-то на этом острове располагался двор армянского царя, здесь находился центр крошечного государства, зажатого между Персией и Византией. Теперь это место было необитаемым.
Двигаясь дальше на север, я обогнул склоны горы Арарат и прибыл к руинам армянского города Ани. Неповторимый тысячелетний кафедральный собор города, который теперь оказался на ничейной земле между турецкой и советской пограничными зонами, уставился пустыми проемами в небо и сегодня служил прибежищем для трех тощих овец.
Проделав долгий путь вверх по узкому ущелью близ Дигора, я нашел армянскую церковь та кого архитектурного совершенства, что не сразу заметил и провалившуюся крышу, и проломы в ее стенах.
Я покидал Анатолию, увозя с собой множество вопросов, на которые у меня не было ответов. Кто же эти люди и что с ними произошло? Все, что я узнал о них, сводилось к следующему: во время Первой мировой войны турки совершили что-то ужасное; Армения была первым христианским государством и веками существовала на окраине античного мира. Однако этих фактов мне было недостаточно. А все, что я узнавал об армянах, только усиливало окружавшую этот народ таинственность и делало его более загадочным.
В следующем году я путешествовал по северу Сирии и в Алеппо познакомился с археологом. Он знал довольно много об армянах и однажды повел меня к Торгому, старому армянскому юристу с костлявым лицом и глубоко посаженными синими глазами.
Торгом жил один в мансарде, куда мы поднялись по винтовой лестнице. В комнате, заполненной книгами, было темно и пахло затхлостью. Встроенные в стену стеклянные шкафы с манускриптами светились желтизной, ассоциируясь с лабораторными сосудами, в которых заспиртованы различные органы.
Узнав, что я интересуюсь армянами, хозяин пристально по смотрел на меня:
— Почему?
Я ответил, что побывал в восточной Анатолии.
— Да?
Я рассказал ему о кафедральном соборе в Ани и церкви в Диго ре, о найденном мною обломке кости и разрушенных деревнях. А он пожимал плечами, как бы говоря этим: «Чего же вы хотите?» Но когда я упомянул озеро Ван, он сказал:
— Моя семья родом с озера Ван. Видите мои глаза? У меня ван ские глаза — синие.
— Как озеро, — сказал я.
Он улыбнулся и провел меня в заднюю комнату. Там на стене висела фотография горы Арарат, под ней стоял письменный стол, заваленный бумагами.
— Вы знаете что-нибудь о депортациях? — спросил он.
— Очень мало.
Он открыл один из ящиков стола и протянул мне ксерокопию рисованной от руки карты. Эта карта — результат встреч и бесед за много лет, сказал он.
Вместе с армянином, который работал водителем грузовика и знал каждый город и каждую деревню в северной Сирии, они свели воедино устные сведения, получен ные из разговоров с различными людьми, с немногочисленными письменными свидетельствами, чтобы создать эту карту.
Она напомнила мне карту морских течений, испещренную множеством стрелок. Приглядевшись внимательнее, я увидел, что стрелки нанесены на карту Ближнего Востока и все они так или иначе показывают одно и то же направление — от Анатолии к югу, в сторону Сирийской пустыни. Следующий день я провел в библиотеке Торгома.
24 апреля 1915 года турецкие власти арестовали шестьсот именитых армян, граждан Константинополя. Еще пять тысяч они согнали из армянских кварталов города. Мало кто из этих людей остался в живых.
Из внутренних районов страны турецкие жандармы начали депортацию армян. Торгом показал мне опубликованный отчет Лесли Дэвиса — одного из тех немногих иностранцев, которые оказались свидетелями реальных событий, связанных с депортацией.
Лесли Дэвис был в то время американским консулом в Харпуте. Он видел, как проходят одна за другой группы армян, и внимательно прислушивался к тому, что говорят вокруг.
Поскольку время было военное, его передвижения строго ограничивались, и он не мог убедиться в достоверности слухов. Но однажды утром, перед рассветом, ему удалось выскользнуть из города. Он направился верхом к равнине Харпут.
Всюду, где проезжал Дэвис, он видел армян. Небрежно захороненные в придорожных канавах — торчащие руки и ноги, объеденные дикими собаками; груды обугленных костей в местах, где сжигались останки; раздувшиеся трупы скончавшихся совсем недавно, в некоторых местах они лежали в грязи так плотно, что лошади некуда было ступить.
Когда день был на исходе, Дэвис углубился в холмы. Он добрался до берегов озера Гюльжук. Здесь, в узкой долине, ведущей к озеру, ему представилась та же карти на: повсюду среди колючего кустарника грудами лежали останки сотен убитых — у подножия отвесных скал, в узких ложбинах, в потаенных складках земли.
Тех, кого не убили сразу, собрали в колонны и погнали на юг. Это и были этапы. Дэвису удалось составить отчет только об од ной из этих печальных колонн, которая вышла из Харпута перво го июля 1915 года.
День первый. Три тысячи армян покидают Харпут. Охрана из семидесяти турецких жандармов — заптиев под командованием Фаик-бея.
День второй. Фаик-бей требует четыреста лир с колонны за обеспечение их безопасности. Фаик-бей исчезает.
День третий. Первые случаи похищений женщин и девочек курдами. Открытое насилие со стороны заптиев.
День девятый. Всех лошадей отправили назад в Харпут.
День тринадцатый. Заптий вымогает двести лир. Заптии исчезают.
День пятнадцатый. Курдская «охрана» уводит сто пятьдесят мужчин и вырезает их, затем грабит колонну. Присоединяется другая колонна из Сиваса. Общее количество — восемнадцать тысяч человек.
Дни с двадцать пятого по тридцать четвертый. Жители дере вень совершают набеги на колонну. Много женщин похищено.
День сороковой. Восточный Евфрат. Окровавленные одежды на берегу реки, в воде двести трупов. Армян вынуждали откупать ся от участи быть брошенными в реку.
День пятьдесят второй. Курды отбирают все, включая одежду. Дни с пятьдесят второго до пятьдесят девятый. Обнаженные, без пищи и воды, согнувшиеся от стыда женщины.
Сотни умирают от палящего солнца. Вынуждают платить за воду. Деньги спрятаны в волосах, во рту, в гениталиях. Многие бросаются в колодцы. Жители арабских деревень дают из жалости кое-какую одежду.
День шестидесятый. Из восемнадцати тысяч осталось триста человек.
День шестьдесят четвертый. Мужчин и больных сжигают за живо.
День семидесятый. Сто пятьдесят человек прибывают в Алеппо.
Когда после нескольких часов чтения подобных отчетов я поднялся из-за стола, то почувствовал себя ошеломленным и онемев шим. Я возвращался в центральную часть Алеппо по старинным узким улочкам, заполненным автомобилями образца пятидесятых годов и оживленно болтающими прохожими.
А меня преследовали сцены резни. Я бродил по улицам еще долго после наступления темноты, а когда наконец вернулся в свой отель, то был полон решимости попытаться разузнать как можно больше об этом. Одно место особенно поразило мое воображение — некая пещера в Шададди. Я переменил свои планы, взял у Торгома карту, рекомендательное письмо и, покинув Алеппо, двинулся в пустыню.
К югу от города Хассаке дорога бежит прямая как стрела, и автобус поглощает ее миля за милей. Дорога то идет под уклон, то поднимается, сужаясь к низкому горизонту, но не меняет направления.
По сторонам дороги мелькают телеграфные столбы, пока все не сливается в одно мерцающее жаркое марево. На карте Торгома Шададди — не более чем точка в пустыне. На нее указывает тонкая стрелка, направленная от Рас-эль-Айн вниз.
Теперь там нефтебуровая станция; в одном из стандартных домиков я и нашел техника, который закивал головой, когда я передал ему письмо Торгома, — да, он знает об этой пещере.
Отрывок из книги Филипа Марсдена: Перекресток: путешествие среди армян
От автора
Автор выражает благодарность духовенству и руководителям армянской диаспоры, простым таксистам и крестьянам, вспыль чивым консульским работникам и долготерпеливым библиоте карям, всем тем, чьи имена не могут быть названы, и тем, чьи имена он вынужден был изменить, а также всем, кто всячески помог ему достичь Армении и ее неспокойных глубин.
И особая благодарность: Его Преосвященству Архиепископу Торгому Манукяну, Армянскому Патриарху Иерусалима; Джорджу Хинтляну, отцу Ануша вану и членам армянской общины Иерусалима.
Отцу Левону Зекияну, главе кафедры арменистики Университета Венеции.
Его Святейшеству Гарегину II, Католикосу Киликии, и членам армянской общины Бейрута. Иво Гаджимишеву из Софии. Сотрудникам армянских газет «Арарат» и «Нор кянк» в Бухаре сте.
Ашоту и Сильве Шабоян в Ереване. Отцу Нерсесу Нерсесяну, хранителю армянских рукописей Британской библиотеки в Лондоне.
Кристоферу Уокеру, Каро Кехеяну, Нурице Матосян, Теренсу Родригесу и Уиллу Селфу.
Блаженной памяти Дитеру Кляйну и Майку Фишвику за идею. Бриджет и Френсису Хор за тихий коттедж в Сазерленде. Михаилу и Самвелу в Москве, благодаря которым стало возможным русское издание моей книги. И Лауре, которой эта книга посвящается.
