Опубликовано: 25 Март, 2019 в 21:36

Вероломное убийство царя Папа — Олимпионик из Артаксаты

— Да ослепнут глаза наши! Горе нам, горе! Армения лишилась царя!

Эта весть с невероятной быстротой облетела страну. Женщины оплакивали молодого царя. Мужчины задавались вопросом, как это могло произойти — ведь царь находился под двойной охраной армянских и римских воинов в крепости Карин, куда он был приглашён послом Византии Теренцием.

Вскоре стали поступать известия, проливающие свет на обстоятельства смерти царя Папа. Оказалось, что во время встречи с царём посол стал упрекать его в уклонении от прочного союза с Византией.

— Чем объяснишь ты, царь, свою настойчивость в создании постоянного войска? Разве безопасность Армении не защищена надёжно римскими легионами, расквартированными в крупнейших армянских крепостях? — вопрошал Теренций с недопустимой для посла требовательностью. — Что значит твоё упорное нежелание согласовывать с Константинополем выбор главы армянской церкви и твой отказ послать его на миропомазание в Византию?

По словам очевидца этой беседы, начальника царского полка Бада Сааруни, царь отвечал, что создание в Армении постоянного войска наподобие того, что существует в соседней Византии, призвано усилить безопасность страны и облегчить Римской империи тяготы по содержанию вдали от своих границ столь значительных военных сил. Впрочем, это было не совсем так: расходы по содержанию ромеев, находящихся на территории Армении, ложились тяжёлым бременем не на Византию, а на армянский народ. Теренций, конечно, понял намёк царя.

Что касается требования о миропомазании армянского католикоса, говорил Пап, то направление его в Византию, где до недавнего времени христианство исповедовалось наряду с язычеством, да и сейчас ещё сильны пережитки старой веры, может нанести вред общему делу христианской церкви и обидеть религиозные чувства верующих в Армении, где с язычеством уже давно покончено.

— Об этом, — заключил Пап, — стоит поговорить позже, после окончательного утверждения христианства для всей Восточной Римской империи.

Аргументы царя, казалось, убедили посла. Во всяком случае, Теренций не стал более настаивать на своём. Дальнейшее показало, однако, что посол понял лишь тщетность своих попыток. Теренций утвердился во мнении, что действия царя вышли из-под контроля Византии. Семь лет правил Арменией Пап. Он взошёл на престол семнадцатилетним юношей.

Тогда он казался послу осторожным, даже предупредительным правителем маленькой страны, зависимой от Византии. Теперь, в двадцать четыре года, он оказался хитрым, сильным политиком. Опираясь на создаваемое им самостоятельное войско, царь Пап всё менее нуждался в римских легионах.

Более того, он тяготился их присутствием на армянской земле. Это предопределило судьбу царя. Вечером того же дня в разгар пиршества ничего не подозревавший Пап был вероломно убит. Убит подло, предательски.

Охваченные яростью, воины царской охраны бросились по призыву Бада Сааруни на превосходящую по численности римскую стражу и перебили её. Население Карина взялось за оружие. Римскому отряду с трудом удалось выбраться вместе с послом из крепости.

Едва стали известны эти подробности, как по всей стране пронёсся клич: «Бей ромеев!» Предводительствуемые своими нахарарами, армяне взялись за оружие и стали изгонять из страны ненавистных легионеров. Наголову разбитые в Карине, Вжане, Арталесе и ещё двух-трёх соседних крепостях римские отряды, размещённые в других городах Армении, сочли за благо отступить в Византию, не принимая сражений.

Известие о постигшем страну несчастье застало братьев в их родовом владении Арцахе. Они немедля отправились в Вагаршапат и отыскали там Вараздата, прибывшего на два дня раньше.

— Вечером у католикоса соберутся нахарары. Многих, правда, не будет — они заняты очищением страны от ромеев. Но дожидаться всех нет времени. Дело не терпит отлагательства. Нужно посоветоваться. Вот, читайте! — с этими словами Вараздат протянул братьям письмо.

Развернув свиток, они увидели эмблему императора — миниатюру с изображением короны, трона и скипетра. Текст был краток:

«Самодержец Восточной Римской империи цезарь Феодосий Великий олимпионику Вараздату августейший привет!

Несмотря на превратности судьбы, добрососедство Византии с Арменией не может ставиться под сомнение.

Приезд олимпионика в столицу империи станет лучшим тому подтверждением. Для армян речь идёт о деле государственного значения.

Год четвёртый 292-й олимпиады, месяц элафобелион, Константинополь».

Сомнений у братьев не было.

— Надо немедленно ехать к Феодосию. Мы, конечно, тоже поедем с тобой, Вараздат.

Во взгляде Вараздата можно было заметить и благодарность и тревогу. Он не хотел навлекать беду на друзей. Если смысл приглашения был не совсем ясен, то опасность такого путешествия была очевидной. Ещё происходили вооружённые стычки между армянами и византийцами. Братья поняли без слов его колебания.

— Послание императора будет для нас лучшей охранной грамотой, — успокоил его Арсен.

Вечером состоялся совет нахараров. Мнения разделились. Приверженцы традиционной дружбы с Византией приняли сторону братьев. Сторонники союза с Персией, напротив, считали, что при нынешнем положении дел Вараздату ехать к Феодосию не следует.

Дети убитого царя Папа были слишком малы, чтобы занять трон. А Вараздат, хотя и не был прямым наследником царственной ветви Аршакидов, мог стать регентом, а то и новым царём Армении. Поэтому, говорили они, страна не имела права рисковать им. Они предлагали немедленно отправить олимпионика к Шапуху — благо он хорошо знал Вараздата — и просить помощи персов.

Разногласиям положил конец католикос Усик. Это был умный, дальновидный человек, выходец из знаменитого рода Альбианося-нов. Бывший воин, он получил пост католикоса от царя Папа именно благодаря своей рассудительности.

— Если бы ромеи решились на войну с Арменией, — сказал он, — они это сделали бы без промедления, чтобы упредить приход к нам на помощь персидских войск. Но, идя войной на Армению, Византия сама толкнула бы нас на союз с её главным врагом — Персией. Феодосий сейчас занят важным внутренним делом — попыткой воссоединить обе Римские империи: Западную и Восточную.

Война с Арменией вряд ли отвечала бы сейчас его интересам. Я думаю, что во имя интересов страны Вараздату следует ехать в Византию и выяснить намерения императора. Кстати, такой же совет нам даёт наш посол в этой стране Манук Басенци. — При этих словах Усик поднял над головой послание, привезённое гонцом перед самым совещанием.

И Вараздат поехал к Феодосию. Рядом с ним были нахарары Карен и Арсен, вот уже много лет делившие с ним все опасности. Для сопровождения Вараздату был придан небольшой отряд личной охраны во главе с уже знакомым ему Рубеном. По пути в Константинополь они встретили в окрестностях города Карин траурную процессию.

Личный отряд царя Папа, возглавляемый храбрым нахараром Бадом Сааруни, в горестном молчании вёз в Вагаршапат тело молодого царя, предательски убитого Теренцием. До самого въезда в столицу Византии перед глазами олимпионика стояло обезображенное ударом меча лицо его царственного друга. В ушах Вараздата звучали суровые слова Бада Сааруни:

— Надо ли было дожидаться смерти царя, чтобы изгнать из Армении ненавистных легионеров? Это можно было сделать значительно раньше, сохранив при этом жизнь царя. Я не раз призывал его поднять меч на иноземных врагов, не раз призывал покончить и с предателями внутри страны. Я убеждал его не бояться крови. Но он был слишком мягок для нашего жестокого времени…

Невдалеке от крепости Ани, на самой границе с Византией, путникам преградила путь римская когорта. Ознакомившись с посланием императора, начальник отряда сообщил, что по всей границе отдан приказ встретить олимпионика, обеспечить охрану и препроводить его с почётом в столицу.

Встреча с Феодосием Великим была радушной. Император встал с трона, подошёл к склонившемуся перед ним в глубоком поклоне олимпионику и, подняв его, сказал:

— Армения должна знать, что цезарь не имел отношения к коварным замыслам комеса Теренция и осуждает их. Этот военачальник оказался неподходящим для деликатной миссии посла. Он скрывается от императорского гнева, но будет наказан, как только объявится. Армянские нахарары должны поверить мне: всё происшедшее — результат трагического недоразумения. Я надеюсь, олимпионик, что ты в точности передашь им мои слова!

Вараздат молча внимал императору. И поверил бы ему, если бы не знал того, что скрывал император. Неутомимый Бад Сааруни обыскал резиденцию Теренция и нашёл в тайнике письмо, в котором Феодосий оставлял на усмотрение своего посла выбор любых средств для пресечения самостоятельной политики армянского царя, которая, по мнению Теренция (и это мнение он сообщал Феодосию), неминуемо приведёт к сближению Армении с Персией.

«Да, — подумал Вараздат, — такая позиция посла была действительно препятствием для дружбы со страной, в которую он послан». В этом и только в этом Вараздат мог согласиться с императором. Отвечая своим мыслям, он кивнул Феодосию.

Император положил дружески руку на плечо олимпионика, подвёл его к стоявшему у окна большому дивану с круглыми восточными подушками и, усадив рядом с собой, продолжал:

— Армения лишилась царя, но, хвала богу, она имеет немало достойных мужей, могущих занять царский трон. И первым среди них я считаю тебя, олимпионик! Ты храбрый воин, выдающийся атлет, честный человек и просвещённый муж.

При этих словах Вараздат поднял глаза на императора и произнёс:

— Цезарю ведь известно, что я провёл большую часть своей жизни в Персии, при дворе врага римлян — царя Шапуха!

— Разумеется, олимпионик, — отвечал Феодосий, — но я знаю, что ты не испытываешь симпатии к персам, разорившим твою страну и разлучившим тебя на долгие годы с родиной. Я не сомневаюсь, — и тут Феодосий сделал многозначительную паузу, — что ты по достоинству оценишь моё к тебе благоволение и традиционную дружбу Византии с Арменией. Я уверен, что ты не позволишь Персии воспользоваться смертью царя Папа и твоим воцарением на престол для губительного союза с этой вероломной страной, нетерпимой к тому же в отношении христианской религии. На этом покоится моё решение о предоставлении тебе армянского трона… царь!

При этих словах Феодосий встал и хлопнул в ладоши. Из многочисленной свиты, окружавшей императора и стоявшей недвижимо в течение его разговора с Вараздатом, вышли три служителя, неся перед собой подносы. Карен, епископ Завен и начальник отряда Рубен Гнуни, сопровождавшие Вараздата на встрече с Феодосием, с удивлением разглядывали лежавшую на одном из подносов золотую корону, сверкающую драгоценными камнями.

Вараздат тоже поразился, увидев корону, но ничем не выдал своего волнения. Император взял её в руки и, подойдя к олимпионику, молча надел на его голову. Затем снял со второго подноса скипетр и подал его Вараздату. По знаку императора один из царедворцев взял с третьего подноса порфиру — шитый золотом пурпурный плащ — и накинул его на плечи Вараздата.

— Данной мне божественной властью и именем христианской церкви я провозглашаю тебя, Вараздата Аршакуни, царём Армении!

Да, посланцы Армении были удивлены. Но не тем, что Вараздат был возведён на армянский трон. И, конечно, не блеском драгоценных камней в короне. А тем, что, ступив на армянский престол, Вараздат сразу же получил от Феодосия отличительные знаки царского сана. Пап, получивший трон Армении от римского императора, так и не удостоился вручения ему этих царских отличий. Довольный произведённым впечатлением, император поздравил сановников с новым царём.

Вечером был устроен большой пир. Столы ломились от угощений и напитков. Гремела музыка. Перед гостями танцевали красавицы рабыни. Но новому царю было не до веселья. Мысли его снова и снова возвращались к словам, сказанным императором как бы невзначай:

— Укреплению нашей дружбы, царь, способствовало бы восстановление существовавшего ранее порядка, при котором католикос Армении назначается с нашего согласия и одобрения. Проявляя великодушие, я и христианская церковь не возражаем против нынешнего католикоса Усика и ждём его приезда в Кесарию на миропомазание…

Второе возвращение Вараздата в Армению происходило в месяце мунихионе. Природа вновь пробуждалась к жизни. Зеленели виноградные лозы, цвели знаменитые армянские абрикосы и персики. Воспрянувшая после изгнания ромеев страна готовилась сеять, зная, что ни один мешок пшеницы, ни один карас вина не будет изъят для пропитания расквартированных на родине иноземцев.

Несмотря на хорошее настроение окружавших его воинов, гордых тем, что они сопровождают в Армению нового царя, сердце Вараздата щемило от боли. Причин тому было много. И гибель родного ему царя Папа, и тревога, связанная с предстоящими незнакомыми заботами и делами, и горечь от его последней встречи с Деметрой, состоявшейся накануне отъезда из Византии.

Они не виделись четыре года, однако Деметра тут же поспешила в Константинополь, узнав, что Вараздат в Византии. Вместе с ней была её верная Фату, согласившаяся наконец на вольную и ставшая свободной гражданкой империи. Молодая нубийка, долго и тяжело переживавшая утрату своего возлюбленного, вновь обрела способность улыбаться в обществе Арсена. В конце путешествия Арсен предложил Фату руку и сердце и уговаривал уехать в Армению. Фату, смеясь, соглашалась, но только при условии, что Деметра тоже поедет вместе с ними.

Насколько радостной была встреча Вараздата с гречанкой, настолько же печальным было их расставание. Деметра словно предчувствовала, что их надеждам не суждено сбыться. И когда настало время пуститься в обратный путь и Вараздату подвели коня, Деметра проговорила с горечью:

— Прощай, царь! Пусть хранят тебя боги Эллады и Армении в славных делах твоих. Пусть они всегда покровительствуют тебе так, как это было на Играх в Олимпии!

— До свидания, божественная Деметра, — отвечал Вараздат. — Наше расставание не будет длительным. Я не забыл твоего обещания приехать в Армению по первому моему зову. Помни его и ты!

Деметра кивнула, но лицо её оставалось печальным.

— Поздно, любовь моя, — прошептала она вслед удалявшемуся Вараздату. — В заботах царских, на троне далёкой Армении, вовлечённой в круговерть событий, ты позабудешь свою Деметру.

Вараздат снова с триумфом въезжал в Арташат. Именно здесь, а не в столице страны Вагаршапате, где ещё сохранялся траур, было решено устроить ему торжественную встречу. В памяти Вараздата были свежи впечатления от того приёма, который был оказан ему четыре года назад. Он ничем не уступал нынешнему. Новый государь ехал в богато убранной царской колеснице, осыпаемой цветами. Он был в развевающемся пурпурном плаще, подпоясанном золотым царским поясом, и в красных башмаках.

На голове у него сверкала царская корона. На площади перед Главными воротами вновь произошла волнующая встреча. Но теперь к бронзовому возничему приближался не олимпионик, а царь. Остановившись на мгновение у памятника царю-олимпийцу, Вараздат поднял в приветственном жесте руку, мысленно давая клятву быть достойным памяти этого мудрого правителя. Затем колесница двинулась дальше. За ней ехали свита, телохранители, нахарары, военачальники.

Особенно ликовал простой люд. Горожане хорошо знали Вараздата-олимпионика, часто гулявшего по городу, заглядывавшего на рынок, в мастерские, показывавшего детям прямо на улице приёмы борьбы и кулачного боя. Им было приятно, что новый царь молод, красив и мужествен, что он завоевал на чужбине высокую награду, побив в бою на кулаках сильнейших богатырей из других стран.

Им казалось, что такой человек должен быть несомненно честным, справедливым и умным царём. Могли ли они предположить, что писец католикоса, круглолицый старец Павстос, человек зоркий и наблюдательный, запишет в своих свитках, ставших впоследствии бесценными документами истории, следующие слова: «Новый царь отличался мужественной красотой, храбростью необыкновенной, но не превосходил благоразумием своих ближайших предшественни-

Впрочем, что имел в виду Павстос под словом «благоразумие»? Не отказ ли от надежд на достижение Арменией полной самостоятельности? Если это, то Вараздат действительно «не превосходил благоразумием» других армянских царей, мечтавших о независимости армянского государства от Византии и Персии.

Нахарары и духовенство с нетерпением ожидали первых шагов нового государя. Он ввёл в практику постоянные советы с узким кругом участников, куда входили католикос Усик, спарапет Мушег Мамиконян, управляющий дворцом Зенон Аматуни, начальник царского отряда Бад Сааруни и два советника царя, нахарары Карен и Арсен. На этих советах каждый из присутствовавших имел право открыто отстаивать свою точку зрения по всем обсуждавшимся вопросам.

Но все ждали Большого совета. И этот день наконец настал. Вагаршапат с утра походил на встревоженный улей. Нахарары, приехавшие вместе со своими телохранителями и слугами, приводили в порядок одежду, готовились к встрече с царём. Здесь были почти все большие и малые нахарары и бдэшхи[21] Армении, представители духовенства, военачальники. Всех интересовало, отменит ли новый царь реформы своего предшественника, вызывавшие не только недовольство церкви и князей, но и самого императора Феодосия, который возвёл на престол Армении олимпионика.

Входя в тронную залу, где обычно собирался совет, нахарары располагались не спеша, строго соблюдая порядок старшинства. Многие были в походном одеянии — в латах и при оружии. Другие, отдавая дань традиции, оделись в цветные кафтаны, накинули на плечи плащи, надели дорогие меховые шапки, нанизали на пальцы перстни. Впрочем, и они были при оружии — короткие мечи висели на широких, шитых серебром поясах. Нахарары приветствовали друг друга, шумно обменивались новостями.

Когда все расселись по местам, показался католикос. Рядом шла молодая женщина в траурном наряде. Следом за ними быстрым шагом вошёл Вараздат. Он был в военном одеянии, лишь на голове вместо шлема красовалась тиара. Он почтительно обратился к женщине, приглашая её занять место поблизости от католикоса. Нахарары поняли: царь неспроста пригласил на Большой совет вдову покойного государя, безутешную Зармандухт. Разговоры в зале стихли.

Все выжидательно смотрели на царя.

Сопровождаемый неразлучными братьями и Зеноном Аматуни царь подошёл к трону, установленному на некотором возвышении в конце залы, и сел на него. Он приветствовал нахараров и с убеждённостью сказал, что собранные в единый кулак разум, совесть и сила необоримы.

— В управлении страной, — сказал царь, — я буду руководствоваться доводами своего разума, прислушиваться к голосу нашей совести — главе армянской церкви — и опираться на несокрушимую силу, которую являют собой наши доблестные нахарары! Да будет народ армянский жить в веках!

Последние слова Вараздата потонули в хоре одобрительных возгласов. Нахарары оценили признание царём их роли, а духовники — значения церкви. Новый царь, значит, не собирается возносить себя над ними, как это исподволь, незаметно и умело делал покойный царь Пап.

Но следующая часть речи подействовала на них отрезвляюще.

— Армения переживает тяжёлое время, друзья мои, — продолжал Вараздат. — Мы потеряли нашего дорогого царя Папа, и в этом есть наша с вами доля вины. Если бы объявленные царём реформы не наталкивались на скрытое противодействие нахараров и церкви, Армения давно была бы сильным государством, могущим постоять за себя в споре с такими гигантами, как Византия и Персия.

Царь обвёл взглядом нахараров и воскликнул:

— Издавна армяне говорят: «Какая бы ни начиналась война, первый её удар приходится на Армению»! Такова наша доля, наша судьба, наш рок! Конечно, с нами бог, но он помогает прежде всего тем, кто может помочь себе сам. Потому, молясь всевышнему, мы будем спешно создавать свою армию. Вознамерившись иметь постоянное войско, царь Пап не стремился стать сильнее нахараров. Добиваясь осуществления планов покойного государя, царь Вараздат также не стремится стать сильнее нахараров. Единственная цель, которую преследует царская власть, — это сделать Армению сильнее своих внешних врагов.

Вараздат замолчал на мгновение. Он не хотел вызывать недовольство нахараров и потому обдумывал каждое слово. Но искренность и прямота его натуры воина и атлета взяли верх над осторожностью. Он встал с трона и заговорил с чувством:

— Я не приучен хитрить и не хочу скрывать свои чувства, тем более что ратую за правое дело. И потому я буду говорить с вами откровенно. История не оставила армянам времени для того, чтобы терять годы на осознание очевидной истины. Находясь между Византией и Персией, как между молотом и наковальней, мы можем выжить только при условии, что будем крепки как алмаз. Для этого необходимо единство.

Не может быть сильным наше государство, если нахарары трудятся над тем, чтобы ослабить царскую власть в своих корыстных интересах. Не могут думать об общей пользе люди, избравшие целью личную выгоду и считающие, что лучше жить свободным на чужбине, чем рабом в своём отечестве.

Прикрываясь именем Армении, как щитом, используя, как охранную грамоту, широко известную славу её воинства, тысячи армянских юношей устремляются за границу и с лёгкостью получают службу в войсках Византии и Персии, в то время как родина остро нуждается в них здесь. Нашей молодёжи пора наконец призадуматься не над тем, какую выгоду можно извлечь из родины, а над тем, что можно сделать для неё!

Последние слова царь почти выкрикнул. Встретив предостерегающий взгляд братьев, Вараздат умолк, сел на трон и перевёл дыхание. Затем, обращаясь к католикосу Усику и сидевшим рядом с ним епископу Завену и другим духовникам, он сказал:

— Я знаю, что духовенство считает себя обделённым решением царя Папа, передавшего большинство их угодий в пользу государства.

Многие надеются, что я изменю это решение. Нет, этого не будет! Казне нужны деньги для содержания войска, для устройства государственных дел. Оставшихся у церкви богатств более чем достаточно, чтобы прокормить священнослужителей и позаботиться о духовной пище народа.

Я знаю, что духовники хотели бы к себе того же уважения, каким пользовался святой Григорий Просветитель. Но они забывают, что он заслужил признание своими страданиями и трудами. Пусть наши священники посвящают больше времени устройству школ, больниц и другим богоугодным делам. Пусть церковь остаётся совестью народа, хранительницей семейного очага. Пусть она несёт людям просвещение, знание, грамоту.

Царь снова поднялся с трона и торжественно произнёс:

— Царская власть будет способствовать благотворным делам церкви, будет защищать её самостоятельность. Армянские католикосы никогда не будут ездить на миропомазание в Кесарию!

Он тяжело опустился на трон и промолвил:

— Я кончил. Пусть несогласные со мной возьмут слово и без опаски выскажут свои мысли.

В зале наступило долгое молчание. Нахарары понимали справедливость доводов царя, но были обескуражены его стремлением ускорить неугодное им дело создания постоянного войска. Это ослабляло их и усиливало царя. Церковники были рады, что царь, получивший корону из рук византийского императора, проявил верность заветам Папа и обещал не направлять католикоса на миропомазание в Кесарию.

Для них это означало также, что доходы церкви не будут переправляться в Византию, что всё останется в стране. А это в значительной мере возмещало потери церкви от угодий, отобранных царём. Пап был мудрым царём, и Вараздат неспроста стремился сохранить и развить его начинания.

В залу вошли слуги с подносами, заставленными угощениями и напитками. Это было очень кстати. Пока слуги обносили едой, можно было поразмыслить над словами царя.

Первым поднялся католикос Усик. Он оправил свою серую рясу, подпоясанную тонким шерстяным шнуром, передвинул ближе к темени шёлковую скуфью и начал говорить степенно и негромко. Католикос воздал должное дальновидным решениям царя и обещал умножить богоугодные деяния церкви.

— Однако, — сказал Усик, — мы должны помнить, что простое увеличение числа школ мало что даст. Обучать детей грамоте — значит обучать их греческому языку. От этого мало пользы. Разве что они смогут понимать богослужения на греческом языке. Но мы уже повсеместно переходим на наш родной язык, а для написания армянских церковных текстов пользуемся греческими письменами. Правда, они мало подходят к звукам нашей речи. Бог обделил наш богатый язык письменами. Однако мы не станем падать духом, мы будем продолжать распространение грамоты, используя буквы наших единоверцев из Византии, даже если это вызовет недовольство персов.

После католикоса слово взял владельный бдэшх Нихоракана. Это был крупный, грузный мужчина средних лет с бритой головой и приятным, мягким голосом.

— Не всё так просто, царь, — начал он. — Я говорю от имени тех нахараров и бдэшхов, чьи владения граничат с Персией. Мы чуть ли не каждый день сталкиваемся с ними. И скажу откровенно: лучше нам взять сторону персов. Это позволит нам сохранить наш народ. Иначе беда. Персы затаили на нас злобу за то, что мы приняли христианство, изменили языческой вере. И их можно понять. Ведь язычество пришло в Персию с незапамятных времён именно из Армении, жители которой называли, да и сейчас ещё называют, себя по привычке «аревортами» — сынами Солнца. И ещё скажу: людей своих в царское войско я отряжу, пока вокруг неспокойно. А потом надо будет подумать!

Едва он кончил говорить, как нахарары Кордуены, Нор-Ширака и других соседних с ними областей подали вразнобой голоса:

— Правильно он сказал!

— С персами можно договориться!

— Они уже не те, что раньше: считаются с нами!

Но когда в другом конце залы поднялась тощая и длинная фигура князя Багратуни, говорившие замолкли. Обведя взглядом присутствовавших, он покрутил свои длинные усы и, поправив меч, сказал:

— Мы тоже натерпелись от соседей. Правда, сейчас на нашей земле ромеев не осталось — все ушли за Евфрат. Казалось бы, можно вздохнуть свободно. Но покоя всё равно нет. Потому что, если они придут к нам с мечом, мы не устоим. Так не лучше ли нам держаться Византии. Её жители одной с нами веры. Там сильно развиты искусства, грамота. Мы даже используем их письмена. Спросите нахараров Даранали, Цопка, Андзита и других. Они подтвердят, что я прав. А насчёт войска — лучше его собирать, когда над страной нависает опасность. У нас и так не хватает людей. Самые лучшие служат в Византии.

— Князь дело говорит!

— Ромеи нас почитают за равных!

— Лучше дружить с дальним соседом, чем с ближним!

Шум постепенно затихал. Взгляд Вараздата упал на спарапета Мушега. Стройная фигура, курчавая бородка, орлиный взгляд на энергичном лице делали этого зрелого мужа моложе своих лет.

— А ты что скажешь, спарапет? — И Вараздат внимательно посмотрел на Мушега.

— Моё дело командовать войсками в сражениях, — нехотя вымолвил Мушег. — Спарапеты всегда выполняют волю царей! — И, опустив голову, он стал задумчиво теребить бородку, давая понять, что ему больше нечего сказать.

Царю не понравилось, что спарапет уклонился от обсуждения дел: Вараздат припомнил, что на узких совещаниях Мушег тоже всё больше отмалчивался, как если бы он был на кого-то обижен. Царь знал, что нахарары не приветствовали в его присутствии спарапета, потому что таков был обычай. Не это ли обижало Мушега? Мог ли знать царь, что причины лежали глубже?..

Впрочем, раздумывать над этим сейчас было некогда. В следующее мгновение вниманием царя завладел начальник его полка Бад Сааруни. Он был в полном боевом облачении, как если бы и сегодня ещё собирался биться с ромеями. Его голос звучал резко, страстно, заинтересованно.

— Зачем нам держаться одной из сторон? Мы избавились от ромеев ценой жизни царя Папа. А теперь нам предлагают позвать их назад или, хуже того, пригласить персов. Может, нам ещё и дочерей Шапуха просить в жёны? Благо их у него восемь — достанется всем желающим! Нет! Нам надо скорее создать постоянное войско и ударить — поочерёдно, разумеется, — и по ромеям, и по персам, да так, чтобы они надолго оставили нас в покое! — И Бад резко сел на своё место.

— Не горячись, Сааруни, — с улыбкой сказал царь. И, обращаясь к нахарарам, продолжил:

— Друзья мои, Бад прав, когда говорит, что незачем приглашать сюда чужестранцев. Мы останемся верны памяти царя Папа. В этом мы заверяем тебя, Зармандухт. — Царь сделал жест рукой в сторону вдовы покойного царя, сидевшей с низко опущенной головой. — Но и воевать с соседями нам ни к чему. Постоянное войско нужно нам не для того, чтобы нападать на соседей, а для того, чтобы удержать их от нападения на нас.

Правы нахарары, которые жалуются на набеги персов и ромеев. Им трудно удержать своими силами врага. Если владельцы областей, расположенных в глубине страны, живут в достатке и спокойствии, то лишь потому, что бдэшхи принимают удары врагов на себя. Вот поэтому нам надо иметь постоянное войско, чтобы защищать границы нашей страны. Это бремя должны нести не только те, кто живёт по соседству с Византией или Персией. Это наше общее дело. На том и порешим!

После Большого совета часть нахараров в тот же день разъехалась по домам. Те, кому предстоял долгий путь остались в столице, дожидаясь наступления рассвета.

Утром советники царя, Карен и Арсен, ввели к Вараздату человека могучего телосложения, с лысеющей, несмотря на молодость, головой. Это был Месроп Ацекаци, известный своими подвигами и храбростью в сражениях, что было неудивительным, если учесть, что он происходил из области Тарон и принадлежал к нахарарскому роду Мамиконянов. Месроп был очень образован, знал несколько языков, учился за границей. Поклонившись царю, он сказал:

— Я много думал, царь. А вчерашние разговоры на Большом совете утвердили меня в мысли, что армянам нужны свои собственные письмена. Надеясь на бога, мы должны и сами искать наши письмена. Тогда мы сможем учить грамоте наших детей на родном языке.

Греческие буквы нам не подходят, как справедливо заметил их святейшество католикос Усик. К тому же их применение в Армении восстанавливает против нас персов. Я не знаю, где найти армянские письмена. Но я твёрдо знаю, что сделать это надо. И хочу посвятить свою жизнь этому делу. Как? Ещё не знаю. Может, уйду в монахи или стану писцом. Буду бродить по свету. Бог укажет мне нужный путь!

Месроп умолк. Вараздат с уважением и интересом смотрел на этого рассудительного воина. Его слова пришлись ему по душе.

— Ты прав, Месроп! Надо искать! И дай бог найти такие письмена, которые отличались бы и от кружевной вязи персидской грамоты и от строгой угловатости греческих букв. Живя в окружении этих двух народов, персидского и греческого, мы должны проявлять осторожность и осмотрительность во всём, даже в выборе букв, чтобы не вызывать недовольство наших соседей. Если тебе будет нужна какая-нибудь помощь, обращайся ко мне, Месроп, — сказал царь.

— Нет, государь! Помощи пока не нужно. Я даже не знаю, как подступиться к этому делу. Куда идти, где искать? — В голосе Месропа слышались одновременно и растерянность, и решимость.

— К тебе пришло озарение, друг мой, — промолвил Вараздат. — Ты видишь цель. А это главное! Человек, бредущий без всякой цели, бесполезно тратит свои силы. Тот, кто видит цель, рано или поздно достигнет её.

— Если бы нашлись подходящие письмена, мы могли бы открыть, сначала тайно от всех, школу в Арцахе, чтобы испробовать их применительно к нашему языку. И лишь позже, убедившись в пригодности этих букв, объявить о них всенародно, — мечтательно сказал Арсен.

— Послушай, брат, — возразил Карен. — До открытия школ ещё очень далеко. Сначала нужно найти письмена. Да пошлёт тебе бог удачу, Месроп.

Разговор с Месропом был для царя как сладкая музыка.

«Ах, если бы все Мамиконяны были бы так искренни, так открыты со мной, как этот благородный Месроп!» — не раз думал впоследствии Вараздат. Его беспокоила мысль о Мушеге.

Дело в том, что отношение спарапета Мушега к царю было двойственным. Здесь играли свою роль сложные мотивы. В течение всей обозримой истории Армении спарапетов стране поставляли Мамиконяны. Это был храбрый, воинственный род, сделавший для укрепления армянского трона, пожалуй, больше, чем все другие нахарарские династии, которые поддерживали царскую власть лишь тогда, когда это совпадало с их интересами.

Мамиконяны защищали царские интересы, как свои собственные, иногда даже забыв о своих собственных интересах. Конечно, они защищали при этом честь, достоинство и само существование своей родины.

Пройдут десятилетия, и один из представителей этого славного рода, Вардан Мамиконян, возглавит борьбу армянского народа за независимость, нанесёт сокрушительное поражение врагу в знаменитой Аварайрской битве и впишет в историю Армении своё имя появившимися к тому времени армянскими письменами, а ещё полторы тысячи лет спустя застынет в бронзе на летящем коне на одной из площадей столицы Советского армянского государства…

А в ту пору в стране, по существу, были две царские династии. Одна официальная — Аршакидов, другая неофициальная, но даже более мощная — Мамиконянов. На веку Мушега Мамиконяна сменилось уже три царя. Он стал во главе армянского войска в трагические для родины дни, когда персы обманом завлекли к себе армянского царя Аршака II и, заковав в кандалы, поставили перед ним в темнице бездыханное, набитое соломой тело его ближайшего соратника и друга спарапета Васака, отца Мушега.

Взошедшего на престол царя Папа Мушег принял почти по-отечески. Папу было тогда семнадцать лет, Мушегу — на десять лет больше. Спарапет оберегал Папа, верно служил ему, зная, что молодой царь нуждался в его покровительстве и помощи. Пап не был силён в воинской науке и не был крепок физически.

Другое дело Вараздат: Несмотря на свою молодость, Вараздат был уже зрелым мужем. Он участвовал в сражениях, знал цену жизни и смерти. Он и без спарапета мог сам в любое время возглавить армянское войско. Кроме того, Вараздат был окружён ореолом славы олимпионика.

Не какого-то там, пусть даже очень быстрого, бегуна, что вряд ли имело бы большую ценность в горной Армении, а кулачного бойца, бесстрашного поединщика, одолевшего даже львов. Такой государь не нуждался в покровительстве спарапета, и потому умудрённый жизнью Мушег испытывал к молодому царю невольное чувство ревности и зависти.

Первые три года правления Вараздата прошли спокойно. Спарапет редко бывал в столице, а ромеи и персы не доставляли особых хлопот: то ли были заняты внутренними делами, то ли опасались созданного Вараздатом постоянного войска. Однако постепенно нахарары стали отзывать своих воинов, ссылаясь на то, что опасности отечеству нет, а люди нужны дома. Кроме того, царь в последнее время всё чаще испытывал на себе давление проперсидски настроенных князей. Тому была серьёзная причина.

Воспользовавшись уходом ромеев, царь Шапух стал усиленно уговаривать владельцев соседних с Персией армянских областей пойти на союз с ним, суля им приращение земель и другие блага. В качестве своего оружия Шапух избрал Манвела Мамиконяна, двоюродного брата спарапета Армении, служившего командующим армянской конницей в составе персидской армии. Свой выбор коварный Шапух остановил на нём не случайно.

Опираясь на свою силу и авторитет, отдельные представители рода Мамиконянов осмеливались иногда заявлять о равенстве с армянскими царями. Манвел не раз выказывал в кругу своих друзей притязания на управление страной, понося при этом царскую фамилию. И слухи об этом, конечно, дошли до царя.

Вараздат не стал бы придавать значения этим слухам, если бы не наглое письмо, полученное однажды им от Манвела.

«Мы, — писал царю Манвел, — никогда не были слугами царей армянских, но были равными с вами и даже познатнее вас, ибо предки наши были сами царями в Чинастане[22]. Однако из-за раздора между братьями, вследствие которого произошло великое кровопролитие, мы покинули родину и пришли в Армению искать спокойствие». И далее Манвел подробно излагал Вараздату известное фамильное сказание Мамиконянов о двух братьях Мамике и Конаке, которые были сыновьями «сатрапа Карнама, бывшего вторым по царе чинастанском».

После смерти Карнама его жена вышла замуж за китайского императора и родила ему сына Чинбакура. Потерпев неудачу в попытке избавиться от наследника, братья Мамик и Конак бегут к царю Парфии, который, не желая портить отношения с китайским императором, переправляет их к родственнику своему Аршакиду, царствовавшему в Армении. Воинственные братья получают от царя армянские области Тайк и Тарон и выдвигаются в спарапеты Армении, сделав благодаря своим заслугам эту должность наследственной. Такова была легендарная история рода Мамиконянов.

Вараздат не стал предавать это письмо широкой огласке и ответил Манвелу коротко и с иронией, что если он, Манвел, считает себя наследником династии китайских царей, то пусть едет в Чинастан и добивается там трона, а его, Вараздата, не беспокоит более своими писаниями. Однако под влиянием этого письма Вараздат стал относиться всё хуже и хуже к своему спарапету. А тот двойственным поведением, отсутствием искренности в отношениях с царём лишь усиливал его подозрения.

Роковую роль в назревавшем конфликте сыграл Бад Сааруни, пользовавшийся уважением и доверием Вараздата. Сааруни при каждом удобном случае оговаривал спарапета. Аргументы Бада были неотразимы. Мушег чванлив, как и все Мамиконяны. Он смотрит на царей Армении, как на мальчиков, которые нуждаются в его советах. Он не считается с их мнением и поступает всегда по своему усмотрению.

Не он ли отпустил на свободу взятого в плен царя агванцев Урнайра под лживым предлогом, что он, Мушег, не смеет поднимать руку на царственных особ? И это в то время, когда находившийся рядом Бад Сааруни отговаривал его от этого, напоминая, сколько смертей и горя принёс Урнайр, ворвавшись на армянскую землю! Не Мушег ли, взяв в плен весь царский гарем, отправил жён ненавистного Шапуха с почестями в Персию под предлогом того, что спарапету не пристало воевать с женщинами?

Неужто забыл он, как персидский царь жестоко обошёлся с пленной армянской царицей и жёнами нахараров — предал их позорной смерти. Следует ли удивляться тому, что Шапух приказал изготовить кубок с изображением Мушега на тонконогом белом скакуне и, попивая из него на пиру, приговаривал: «Пусть белоконный тоже пьёт!» А где был Мамиконян, когда Теренций коварно расправился с царём Папом в Карине?

Он уклонился от поездки под предлогом того, что спарапету надлежит оставаться с войском, чтобы обеспечить в случае опасности защиту страны. Лишь он, Бад Сааруни, отмстил византийцам за смерть царя! Да и кто таков вообще Мушег Мамиконян? Ведь это племянник человека, перешедшего в своё время на сторону персов и отдавшего страну на поругание персидскому царю Шапуху!

А брат его поныне служит в Персии и уговаривает нахараров избавиться от Вараздата и заключить союз с персидским царём. В общем, вывод один: Мушегу доверять нельзя — он, несомненно, втайне зарится на трон. И если его не убрать, то быть беде.

И когда Карен и Арсен, удерживавшие царя от опрометчивых поступков, уехали на время в Арцах, Бад Сааруни принёс Вараздату письменные свидетельства того, что он именовал изменой спарапета.

Это была переписка Мушега с Манвелом, который призывал спарапета повлиять на царя Вараздата, вернуть его на путь дружбы с Персией или помочь убрать его с армянского трона.

Вот тогда-то Вараздат и совершил роковой шаг: отдал приказ об убийстве Мушега. С тех пор у Вараздата навсегда остался в ушах многократно повторенный крик смертельно раненного спарапета:

— За что, царь?!

И пока Мушег ещё мог дышать, он хрипел, повторяя свой вопрос: «За что, царь?!»

Оставаясь наедине со своими мыслями, царь признавался себе, что с момента расправы над сларапетом он всё больше терял нити управления страной. Уже все нахарары отозвали своих воинов из постоянного войска, обещая прислать их под командование царя лишь в случае возникновения войны. В мирное время они могли доверить своих людей лишь спарапету из рода Мамиконянов. Более того, нахарары всё чаще отказывались от участия в Большом совете, ссылаясь кто на недомогание, кто на опасность на границах княжества, а кто просто на исключительную занятость.

Конечно, царь имел достаточно власти, чтобы расправиться с теми, кто осмеливался ослушаться его. Но после трагедии с Мушегом он не хотел прибегать к силе. И хотя Вараздат считал, что с Мушегом нельзя было поступить иначе, смерть спарапета оставила в его сердце неисцелимую рану.

Царь всё чаще искал утешение в палестрах, выстроенных по его приказанию в столице и в других крупных городах страны. Здесь с помощью приглашённых из Ахайи педотрибов готовились борцы, панкратисты и кулачные бойцы, которым уже этим летом предстояло отправиться в Олимпию для участия в Играх…

Вот уже несколько дней царь пребывал в сильном беспокойстве. Лазутчики донесли ему, что Манвел переслал императору Феодосию письмо, в котором сообщал, что Вараздат собирается отвернуться от Византии и заключить договор с Шапухом и что в качестве доказательства серьёзности своих намерений он казнил верного Византии спарапета Мушега Мамиконяна.

В подтверждение своих слов Манвел препроводил Феодосию подложное письмо, написанное будто бы по приказу Вараздата персидскому царю, в котором армянский царь просил у Шапуха руки его дочери Ормиздухт, обещая взамен отдать под длань Персии всю Армению.

И теперь в ожидании приезда нового спарапета Бада Сааруни, занявшего место Мушега, и нового католикоса Завена, седовласого старца из того же рода Альбианосянов, что Усик, Вараздат обсуждал вместе с советниками Кареном и Арсеном, управляющим дворцом Зеноном Аматуни и Рубеном Гнуни, недавно назначенным начальником личного отряда царя, возможные последствия этого клеветнического поступка.

Вараздат ещё обсуждал историю с письмом Манвела к Феодосию, когда послышался конский топот и вошедший слуга доложил, что из Византии прибыл гонец, который привёз срочное послание императора Феодосия Великого.

Карен вышел к гонцу и вскоре вернулся с письмом в руках. Вараздат с нетерпением развязал шнур, которым было перевязано послание, запечатанное знакомой печатью византийского императора и, как всегда, украшенное затейливой миниатюрой. Царь мельком взглянул и попросил Арсена прочесть письмо вслух. Уже первая строчка напомнила царю Армении о безмерном могуществе и величии римского императора, сумевшего недавно совершить подвиг огромной важности: вновь объединить западную и восточную части страны в одну Великую Римскую империю.

«Самодержец Великой Римской империи августейший цезарь император Феодосий Великий царю армянскому олимпионику Вараздату привет и пожелания крепкого здоровья и полного успеха!

Традиционная дружба Рима с Арменией и интересы наших держав настоятельно требуют проведения совещания с царём дружественной Армении. По получении послания прошу без промедления выехать к императорскому двору. На границе Византии с Арменией царя будет ждать почётная когорта для сопровождения в столицу империи.

Год третий 293-й олимпиады, месяц антестерион.

Константинополь».

Царь молча посмотрел на нахараров. В его взгляде был вопрос.

— Ехать в Константинополь не следует! Это западня! — запальчиво воскликнул Арсен.

— Да, принимать приглашение нельзя! — подтвердил Карен. — Письмо подписано Феодосием, но почерк у византийских императоров один: пригласить, чтобы расправиться. Вспомни судьбу Папа, царь! — И добавил уже тише: — Поехать к Феодосию — значит погубить себя.

Зенон Аматуни и Рубен Гнуни присоединились к мнению братьев.

— У римского императора есть много способов, чтобы погубить меня, — отвечал Вараздат, — особенно сейчас, когда многие нахарары отвернулись от меня и готовятся присоединиться к Манвелу Мамиконяну, собирающему силы, чтобы пойти с помощью персов на Армению. Без защиты Феодосия нам не обойтись. Я объясню ему, что стремление к независимости Армении не противоречит интересам Римской империи. Сильная, независимая, но дружественная Риму Армения выгоднее Феодосию, чем слабая, которая не способна постоять за себя и в любой момент может пасть жертвой персидской агрессии. Достаточно вспомнить, чем кончилось нашествие Шапуха на мирную Армению времён Аршака II. Разве ромеи успели помочь нам тогда?

В этот момент вошли католикос Завен и спарапет Сааруни. Они вошли вместе, но отношения у них были очень натянутые: на руках Сааруни была кровь Мушега. Церковь, как и нахарары, не могла простить этого ему никогда. Возможно, Бад и был хорошим предводителем личного отряда царя, но для роли спарапета он не годился. Потому что хотя он был храбр и предан Армении, но у него не было и не могло быть того авторитета перед нахарарами, который имели спарапеты Мамиконяны.

— Не уезжай, Вараздат! — горячо воскликнул спарапет Сааруни, узнав о письме Феодосия. — Царь неуязвим, когда он находится на своей земле, когда его окружают верные ему люди. В Константинополе ты будешь беззащитен.

Спарапет говорил искренне, но каждый из присутствующих невольно подумал, что с отъездом царя Бад рисковал потерять своё место.

— Не надо спешить, — молвил католикос. — Предоставим это дело на усмотрение Большого совета. Пусть он примет решение исходя из интересов всей страны.

— Именно из интересов страны и её жителей я и исхожу, когда говорю, что склоняюсь к поездке в Константинополь. Ведь в противном случае Армении не избежать войны. Постоянной армии нет. Надеяться на нахараров тоже нельзя: они найдут отговорки, чтобы не прислать свои отряды. А это грозит серьёзными последствиями. Ромеям не составит никакого труда завоевать Армению и разграбить её. Пострадает прежде всего простой люд — опора нашего благоденствия. — И, как бы прекращая разговор, царь добавил: — Хорошо, я сообщу о своём решении позже. — И он жестом отпустил присутствующих, сделав знак задержаться своим советникам.

А когда они остались одни, Вараздат сказал, обращаясь к братьям:

— Я и сам понимаю, что Феодосий может лишить меня короны. Но сыновья Папа, Аршак и Вагаршак, всё ещё слишком малы, они нуждались бы в регенте. А подходящей кандидатуры регента всё равно нет. — Царь посмотрел на своих советников, ища у них подтверждения своим аргументам. И, не дождавшись ответа, продолжал:

— В любом случае моя жизнь вне опасности. Феодосий не посмеет посягать на неё. — И царь снова посмотрел на братьев.

— Византия, обагрившая руки кровью царя Папа, не остановится перед убийством царя Вараздата, — твёрдо сказал Карен.

— Я не только царь. Я — олимпионик, — гордо отвечал Вараздат.

— Это не остановит Феодосия, — поддержал брата Арсен. — Тем более что золотое время олимпийских состязаний уже в прошлом. Разве забыл ты, что предыдущие Игры носили только местный характер, а о предстоящих до сих пор нет никаких известий.

— Вы не правы, друзья мои, — возразил им царь. — Ещё никогда и никто не осмелился причинить вред олимпионикам. Даже если они попадали в плен во время войн. Вспомните историю — вы же образованные мужи!

Когда знаменитый панкратист-олимпионик Дорией, сын ещё более знаменитого Диагора с Родоса, многократного победителя Олимпийских игр, попал в афинский плен после морской битвы у Нотия, он был отпущен без выкупа, хотя при других обстоятельствах мог бы лишиться даже жизни. Семьдесят лет спустя после битвы при Иссе Александр Македонский сразу же освободил Дионисидора, вождя попавшего в плен фиванского посольства, когда узнал, что имеет дело с олимпийским победителем. Феодосий может лишить меня трона, но не жизни и свободы!

Я еду в Константинополь. Это решение я принимаю один, чтобы не взваливать ответственность на членов Большого совета. Сообщите о моём решении католикосу, спарапету и жителям Вагаршапата. Распорядитесь, чтобы сделали необходимые приготовления. Меня будут сопровождать мой личный отряд с Рубеном Гнуни и вы, друзья. Спарапет Сааруни останется в стране. Его присутствие здесь в этот трудный для Армении час нужнее.

Напрасно братья уговаривали царя отказаться от этого шага, высказывая со всей прямотой и откровенностью свои соображения.

— Мы боимся за тебя, Вараздат, — говорили они. — Примеры, которые ты приводил, относятся к седой древности. Ты ведь и сам чувствуешь, что Феодосий может лишить тебя короны. А раз так, то тебе незачем ехать на встречу с ним. Уж лучше тогда отречься от трона и предоставить нахарарам выбрать регента. А мы уедем с тобой в Арцах. Наш горный край неприступен, он никогда не был под властью чужеземцев. Ты будешь у нас в безопасности, Вараздат. Пройдёт время, и, если будет на то воля бога, ты вернёшься на трон Армении.

Но Вараздат был неумолим.

Отрывок из книги Мелик-Шахназарова Ашота Зарэевича: Олимпионик из Артаксаты




ПОХОЖИЕ ПУБЛИКАЦИИ



Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.