Опубликовано: 21 Август, 2018 в 0:10

Олимпионик из Артаксаты — Священная дорога

Олимпионик из Артаксаты - Священная дорогаВремя приближалось к полудню. Диск солнца висел над Олимпией, освещая лесистые склоны холма Крона, величественные храмы и памятники Альтиды и многотысячную толпу, заполнившую последний участок Священной дороги перед въездом в город.

Шёл пятый день гекатомбеона. В этот месяц, восьмой после зимнего солнцеворота, вот уже более тысячи лет подряд раз в четыре года проводились атлетические состязания. Это событие ожидалось, как всегда, с большим нетерпением.

Прошло уже много месяцев с тех пор, как гонцы-спондофоры отправились из Олимпии во все концы огромной Римской империи и даже за её пределы, чтобы возвестить о предстоящих олимпийских торжествах. Одна группа пошла на северо-запад, в Галлию, пересекая континентальную часть бывшей Греции.

Некогда цветущее эллинское государство именовалось теперь, после присоединения его к Римской империи, просто провинцией Ахайя. Вторая вышла на судах в Эгейское море, чтобы принести долгожданную весть сначала жителям Крита, других островов, а затем — Малой Азии, Египта, Туниса и прочей Африки. Третья двинулась на запад, через Адриатическое море, в сторону Рима и далее — в Сардинию, Корсику и Сицилию.

Ещё две группы спондофоров отправились на восток. Одна — чтобы совершить далёкое мореплавание и оповестить жителей бывших греческих колоний, расположенных на северном и восточном побережьях Понтийского моря. Другая — чтобы проделать конный переход к восточным границам страны и сообщить о предстоящих состязаниях гражданам этой части империи и жителям вассальной Риму горной Армении.

Выделенные, как того требовала традиция, из числа наиболее знатных и авторитетных семей, спондофоры объявляли одновременно и экехерию — священное перемирие. Этот обычай восходил к незапамятным временам и был непосредственно связан с возникновением Игр в Олимпии. Когда-то элидский правитель Ифит, стремившийся положить конец междоусобным войнам в Элладе, обратился за помощью к оракулу.

Тот посоветовал возродить Олимпийские игры. Регламент состязаний, составленный спартанским законодателем Ликургом, предписывал в числе прочего отмену военных действий на период проведения Игр. В те далёкие времена перемирие длилось немногим более месяца. Позже оно было продлено до ста дней.

Сюда включались период месячной тренировки в Элиде, дни, отводимые на Игры и празднества, и время, необходимое на дорогу в Олимпию и обратно, к месту жительства. Правда, с тех пор как Греция потеряла свою независимость, её города давно уже жили в мире между собой. Если они и помышляли о войне, то о войне освободительной, которая избавила бы их от римской тирании.

Однако военная мощь Рима не оставляла им никаких надежд на этот счёт. Поэтому объявление экехерии было лишь символическим актом, данью традиции, не более. Зато сами Игры давно уже приняли широкий характер, и в них всё чаще участвовали варвары — чужестранцы, поклонявшиеся своим, только им известным богам…

Люди заполнили всё пространство от моста, перекинутого через горную речку Кладей, до того места, где начиналось тройное разветвление дорог. Путь посредине шёл на Пруву, две другие дороги вели в Элиду: одна карабкалась вверх, в горы, другая бежала понизу, изгибаясь вдоль русла полноводной реки Алфей. Эту нижнеэлидскую дорогу издревле именовали Священной. По ней в конце каждой олимпиады в торжественном марше шествовали участники главного языческого праздника эллинов — Олимпийских игр.

Весь предыдущий месяц атлеты провели в гимнастических школах Элиды — палестрах и гимнасиях, где усиленно тренировались под руководством учителей-педотрибов. И вот теперь после тридцатидневной подготовки они пустились в дорогу, получив традиционное напутствие: «В Олимпии вступите на стадион и покажите себя мужами, победителями, а кто не подготовлен — пусть идёт куда хочет».

Но редко кто, сломленный неожиданной хворью или страхом перед состязаниями, отсеивался на этом пути, который мог привести к бессмертию. Да, именно к бессмертию, потому что имя победителя Игр заносилось на мраморную плиту и сохранялось для потомков на многие века. Ему ставили скульптурный памятник с кратким описанием совершённого им подвига.

Лучшие поэты страны сочиняли в его честь хвалебные оды. Через годы и века проносила история имена выдающихся состязателей и поединщиков прошлого, начиная от самого первого, молодого элидского повара по имени Коройб.

Путь от Элиды до Олимпии был не близок. Триста стадий[2], которые разделяли эти города, участники проходили пешком в два дня с ночёвкой в Летрине. Они держали путь берегом моря, проходя из конца в конец всю Священную дорогу.

Но ещё до того, как процессия, растянувшаяся на длину доброго дромоса — так называли бег на один стадий, — подходила к месту отдыха и ночлега, её участники делали небольшой привал там, где находился священный источник Пиеры.

Здесь они приносили богам свою первую жертву. Как того требовал многовековой обычай, это был хорошо откормленный кабан. Жертвоприношение должно было снискать участникам будущих состязаний благосклонность богов.

Эти сведения сообщал окружающим немолодой человек, по виду бывший атлет, может быть, даже олимпионик — победитель состязаний в Олимпии. Один из юношей робко спросил:

— Правда ли, что и элланодики проходят церемонию очищения?

— Конечно! Ведь те, кому доверено судейство состязаний, — элланодики, — остаются людьми со всеми своими недостатками и слабостями, — отвечал рассказчик. — Они совершают омовение водой из родника Пиеры, чтобы честно исполнять свои обязанности в период Игр, полностью освободиться от симпатий и антипатий, возникших у них к тому или иному участнику состязаний во время тридцатидневной тренировки в Элиде, где они живут бок о бок с атлетами.

— А в чём роль номофилаков? — спросил юноша.

— Номофилаки — знатоки олимпийских правил. Они готовят элланодиков к их миссии. Однако досконального знания правил всё же недостаточно. От элланодиков требуется полная беспристрастность. Это чрезвычайно важно, ибо решение элланодика окончательно.

— Разве не может участник Игр обжаловать решение элланодика? — поинтересовался старик с посохом, стоявший рядом с юношей.

— Разумеется, может, — отвечал бывший атлет. — Но редко кто осмеливается сделать это. Ведь в этом случае олимпиец действует на свой страх и риск. И если его просьбу отклонят, он может быть подвергнут очень суровому наказанию.

— Ишь ты, — возмутился старик. — Когда-то олимпийцами называли богов, живущих на горе Олимп, а теперь, видно, всякого, кто допущен на атлетические игры в Олимпии! Ну и времена!

— Некоторые из них, те, что победят, — мягко возразил атлет, — и впрямь станут вскоре сродни богам.

— Просвещай невежд, Ликас, — насмешливо бросил говорившему атлету подошедший мужчина средних лет, тоже, по всей видимости, в прошлом состязатель.

Имя Ликаса из Спарты было известно каждому. В его честь были названы Игры 287-й Олимпиады, на которых он победил в беге на стадий. Что же касается насмешника, то им оказался менее счастливый атлет, соперник Ликаса — Филумен из Аркадии.

— Когда же мы наконец увидим олимпийцев и элланодиков? — спросила пожилая женщина, приехавшая, судя по одежде, из восточных областей Римской империи.

— Скоро мы услышим конский топот, — отвечал Ликас, — и верховой воин, отправившийся с самого утра навстречу шествию, появится перед нами и возвестит о приближении колонны, в рядах которой идут будущие олимпионики.

Последнее слово Ликас произнёс с особой торжественностью.

Олимпионик! Этот желанный титул давался вместе с оливковым венком тому, кто побеждал в одном из видов олимпийского состязания — агона. Победитель прославлял свой родной город, свой род. Он прославлял себя. К заветному слову «олимпио», указывающему на участие в Олимпийских играх, он мог прибавить имя богини победы — крылатой Ники.

К обладанию этим титулом стремились все: и представители демоса — простого люда, и власть имущие. Богачи, которые имели средства, чтобы объехать весь свет, купить любые драгоценности, арабских скакунов или чёрных нубийских рабов, не могли сделать лишь одного — купить благосклонность крылатой богини Ники. Неподкупная, она дарила удачу лишь тем, кто мог завоевать её расположение своей настойчивостью в агонистике[3], своей смелостью в состязаниях или поединках.

Между тем солнце пригревало. Оно отражалось в до блеска начищенных щитах и шлемах воинов, охранявших мост через Кладей, играло на пёстрых одеждах разноязыкой толпы пеших и конных, простолюдинов и аристократов. Оно сверкало на убранстве коней, на расшитых серебром одеяниях заморских купцов и путешественников, прибывших издалека, чтобы насладиться редким зрелищем, которое представляли собой Игры.

В этой толпе нельзя было не заметить красивую статную гречанку. Держа в левой руке вожжи, она стояла в колеснице, запряжённой четвёркой прекрасных коней, — в одной из тех квадриг, на которых выступают в ипподромных гонках. Дерзкий взгляд, непринуждённая поза, гордая осанка — всё в ней привлекало внимание.

В толпе то и дело слышалось:

— Смотрите! Это Деметра, дочь Никоса!

— Красота Деметры сродни её отваге. Приехать на встречу в олимпийской квадриге — это может далеко не всякая женщина!

— Да, но она божья избранница! Боги даровали ей победу на Герейских играх![4]

— Одно дело побеждать в состязаниях по бегу, другое — управлять квадригой!

— При такой красоте быть ещё и прекрасной атлеткой — не слишком ли много для одной женщины?

Обрывки этих фраз, несомненно, доносились до Деметры, но она не прислушивалась к ним. Привыкнув к славе, она относилась к ней спокойно. Молодая эллинка была одета в лёгкую короткую тунику, оставлявшую открытыми ноги, неожиданно сильные для хрупкого девичьего торса. В чёрных волосах — белая лента, точно такая, как у состязательниц на Играх.

— Гляди-ка, Деметра пожаловала на встречу в квадриге. И зачем это ей?

— Зато все обращают на неё внимание. Пешая, она затерялась бы в толпе среди других красавиц!

— Победительница Герейских игр не может затеряться!

— Скромность не помешала бы даже победительнице. Ведь ей наверняка пришлось явиться сюда чуть свет. Хоть лошадей пожалела бы…

В этих репликах была немалая доля правды. Для того чтобы оказаться поближе к мосту, перед развилкой, где путь на Пруву сливался со Священной дорогой, ей пришлось, несомненно, приехать сюда ещё затемно, иначе из-за огромного скопления людей, собравшихся здесь с наступлением рассвета, квадриге вряд ли нашлось бы моего…

Осуждая Деметру за нескромность, люди тем не менее восхищались ею. Многие из проходивших мимо стремились поймать взгляд красавицы, привлечь к себе её внимание.

— Олимпионик приветствует гереонику! — сказал Ликас, поравнявшись с квадригой. Он давно был поклонником красоты и атлетического таланта молодой гречанки.

— Запишись на гонку квадриг, Деметра, ты и там станешь первой! — кричали из толпы. — Добьёшься того, чего не смог Никандр!

При этих словах все, кто стоял рядом с квадригой, стали оглядываться, ища взглядом Никандра, брата Деметры. Ходили слухи, что Никандр, оправившийся от травм, уже несколько месяцев готовил к соревнованиям новую квадригу. Все знали, что, участвуя в прошлых Играх, он был сбит недалеко от поворотного столба при столкновении четырёх квадриг, в котором двое возничих погибли, третий был искалечен до неузнаваемости, а сам Никандр отделался переломами ног.

Но Никандра нигде не было. Да это и понятно. Ведь участники гонок на ипподроме были освобождены от обязательной месячной тренировки в Элиде. Они готовились к гонкам в своих родных городах, приезжали в Олимпию лишь незадолго до открытия Игр и предпочитали проводить время до начала состязаний в заботах о своих лошадях.

Кроме Деметры, никто не приехал встречать состязателей на колеснице. Зато в числе встречающих было немало всадников. Два конных воина стояли у въезда на мост рядом с пешими стражниками. Ещё трое застыли на другой стороне моста.

Официальные представители Олимпии, одетые с роскошью, на щедро убранных конях, расположились недалеко от моста спиной к шумной речке Кладей. На той же стороне, левее этой группы, почти напротив квадриги, остановились ещё двое всадников, обращавших на себя внимание толпы. Причин тому было две.

Они сидели на красивых конях, песчано-жёлтых, с чёрными гривами и хвостами и такими же чёрными ногами. Необычной была и одежда всадников. Короткие тёмно-серые кафтаны с откидывающимися от локтей рукавами выдавали их чужеземное происхождение. Впрочем, если бы не одежда, они вполне могли бы сойти за византийцев. У обоих были тёмные вьющиеся волосы, ниспадающие на ворот кафтана.

И хотя они не были близнецами, всё же с первого взгляда в них можно было безошибочно распознать братьев. Всадники беседовали вполголоса, наклоняясь друг к другу и поглядывая в сторону квадриги Деметры. Стоявшие рядом обратили внимание на их греческий говор: он был чист и правилен. Но всадники говорили не о Деметре, а о её конях:

— Скажи, ты узнал коней, впряжённых в квадригу этой гордой красавицы?

— Конечно. Это армянские кони арцахской породы. Выносливые и сильные, как и те, что под нами.

— Да, по вряд ли стоило подвергать их выносливость такому испытанию. Эти кони хороши в деле. Держать их запряжёнными недвижно несколько часов кряду — преступление.

— Не волнуйся, Арсен, это не наша с тобой забота.

— Ты прав, брат, но мне всё же жаль коней. Ведь это наши земляки.

При этих словах братья расхохотались. Посмотрев на дорогу, старший из братьев заговорил снова:

— Скорее бы увидеть Вараздата. Я соскучился по нему, как по родному брату.

— Он и мне как брат. Так хочется, чтобы он победил на Играх. Это была бы победа всей нашей страны!

— Кулачный бой — дело серьёзное. Вот если бы на Играх в Олимпии проводились состязания по стрельбе из лука, тогда он наверняка стал бы олимпиоником.

— Ну, знаешь, Карен, если бы устраивали состязания лучников, то победителем вышел бы я! — И младший из братьев попытался смягчить смехом невольную нескромность.

— Ты и впрямь мог бы победить в этом виде агона, — серьёзно произнёс старший.

Мужественная, полная достоинства осанка чужестранцев выдавала в них воинов, хотя при них не было никакого оружия. Впрочем, среди присутствующих оружие — короткие мечи за поясом — имели лишь стражники, которым было поручено охранять порядок в городе. Таков был строгий закон Олимпии: никто, кроме стражи, не имел права показываться вооружённым в период Игр.

Неожиданно сквозь гомон толпы стал различим конский топот. Шум и разговоры тотчас же стихли. И тогда цокот копыт стал ещё явственнее. Сомнений быть не могло. Это долгожданный гонец, спешащий сообщить о приближении элланодиков и атлетов. Ещё мгновение, и вот уже на Священной дороге, в том месте, где от Алфея она делала крутой поворот и шла вдоль Кладея, показался скачущий во весь опор всадник.

С трудом успокоив разгорячённого коня, седок поднял руку и произнёс лишь одно слово: «Идут!» Радостный шум толпы был ему ответом. В то же мгновение, повинуясь действием всадника, серый в яблоках конь взял с места в карьер и помчался дальше через мост, а затем направо, к расположенному вне Альтиды величественному зданию Леонидайона, чтобы сообщить ту же весть римскому проконсулу[5] и старейшинам.

Но прошло ещё немало времени, прежде чем из-за поворота показался авангард процессии. Пышные пурпурные одеяния элланодиков на какое-то время заслонили собой всё шествие. Десять элланодиков шли в один ряд торжественной поступью людей, ощущающих всю важность возложенной на них миссии.

Следом за ними небольшими группами двигались олимпийские состязатели и поединщики. Здесь были все, кроме участников конных состязаний. Атлеты шли в том же порядке, в котором им предстояло выступать на Играх. Сначала бегуны на один стадий — дромос. Это были сильные, крепкие атлеты, одетые в лёгкие одежды и обутые в сандалии, — поистине гармоническое соединение силы и красоты.

За ними следовали бегуны на два стадия — диавлос, тоже мощные, крепкие. Зато бегуны на двадцать четыре стадия — долихос — заметно отличались от атлетов, выступавших на коротких дистанциях. То были сухопарые, худые состязатели, тёмные от загара, с мягкой, тигриной поступью. В них угадывались огромная выносливость и стойкость духа, умение терпеть длительные усилия, которых требовал бег на столь длинное расстояние.

Далее следовали прыгуны и метатели. Затем шли поединщики. Их можно было узнать сразу же по многочисленным повреждениям на лице, мощным мускулистым рукам и сильным ногам. В основном это были люди зрелого возраста, имеющие многолетний опыт выступления в поединках.

Здесь были панкратисты, поединок которых сочетал в себе приёмы борьбы и кулачного боя и оставлял неизгладимые следы: шрамы, ссадины, царапины, синяки на всём теле. Значительно лучше выглядели борцы, но и среди них многие были со сплющенными ушами. У большинства же кулачных бойцов вид был прямо-таки устрашающий.

Сломанные носы, сплющенные уши, шрамы и нависшие надбровные дуги придавали их лицам отталкивающее выражение. Лишь трое или четверо молодых бойцов не были так изуродованы. Впрочем, это скорее всего свидетельствовало о том, что их опыт в кулачных поединках был невелик.

Перед ними шла ещё одна группа атлетов — пентатлы. Рослые, с хорошо развитой мускулатурой, они одинаково успешно выступали в соревнованиях по бегу, в прыжках в длину, метаниях диска и копья, а затем, в заключительный день, в решающем поединке по борьбе, который и определял олимпионика в этом увлекательном виде состязаний.

Шествие замыкали жрецы. Это были сухощавые старики в одинаковых длинных белых хитонах, многие — с белоснежными бородами. Они ступали горделиво и величественно, несмотря на длинный путь, который им пришлось проделать от Элиды до Олимпии вместе с молодыми, полными сил атлетами.

Сейчас, когда до Игр оставалась ещё целая декада, все состязатели находились в одинаковом положении — их шансы были равны. Победителем мог стать любой из них, и потому толпа почти с одинаковым радушием встречала каждого участника процессии. Исключение составила лишь первая группа бегунов.

Дело в том, что по заведённому исстари обычаю каждые Игры получали своё название по имени одного из олимпиоников — того, кто побеждал в беге на один стадий. Этот неизвестный пока герой шёл сейчас в первой группе состязателей. Сегодня — равный среди равных, а завтра — олимпионик, получеловек-полубог, имя которого будет напоминать людям об Играх. Вот почему встречающие особенно восторженно приветствовали именно первую группу атлетов.

Когда строгие, величественные в своих пурпурных одеяниях элланодики, подняв в знак приветствия левую руку, вошли в широкий живой коридор, образованный встречающими, наступила благоговейная тишина. Она длилась недолго. Уже в следующее мгновение, в тот самый миг, когда бегуны на один дромос тоже подняли левые руки, чтобы поприветствовать жителей Олимпии и гостей, терпеливо дожидавшихся этого момента, толпа возликовала.

Восторженные крики прокатились по Олимпии и достигли самого Леонидайона, послужив знаком к выступлению проконсула и его свиты. Предупреждённые конным гонцом, они уже стояли возле своих коней и ждали этого своеобразного сигнала, чтобы двинуться в путь. В короткий путь, который начинался у резиденции проконсула и заканчивался на правом берегу Кладея, у самого выезда на мост со стороны города.

Неожиданно все звуки перекрылись диким ржанием и воплями. Четвёрка взбешённых коней раз за разом вздымалась на дыбы, приводя в ужас окружающих.

— Горе нам! Зевс разгневался на Олимпию и её Игры!

— При чём тут Олимпия? Громовержец хочет наказать только высокомерную Деметру!

— Явиться на встречу атлетов на квадриге!.. С такими конями не всякий олимпиец может совладать!

— Спасайся кто может!

— Куда спасаться? Людская стена крепче стен Альтиды!

— Зевсу не угодны нынешние Игры! Он решил наказать нас! А виной всему Деметра и её кони!

— При чём тут Деметра? Да и её ли это кони?

Кони, конечно, не принадлежали Деметре. Это были гнедые её отца, богатея Никоса, запряжённые в её квадригу. Застоявшиеся в долгом ожидании, успевшие сначала продрогнуть на утреннем холоде, а затем испытать дремотное воздействие жаркого летнего солнца, разбуженные неожиданным рёвом толпы, они словно очнулись от глубокого сна и теперь, дрожа от охватившего их страха и возбуждения, попытались унестись прочь.

Им ничего не стоило пересечь в несколько скачков Священную дорогу, снести живую изгородь людей на противоположной стороне, раздавить её и, увлекая за собой искалеченных, раненых и убитых, сорваться с высокого берега вниз, к водам Кладея.

И если этого пока не случилось, то лишь потому, что Деметра не потеряла присутствия духа. Натянув что есть силы вожжи, она искусно перебирала их, пытаясь удержать испуганных коней. Удержать, потому что успокоить их не было уже никакой возможности. Люди, стоявшие вокруг квадриги, шарахнулись в сторону. Были слышны стоны и крики раненых.

— Держи их, Деметра! Не дай нам умереть, не увидев Игр! — с мольбой заклинали гереонику люди, которым некуда было деваться из-за напиравшей сзади толпы.

Невероятным усилием Деметра заставляла себя передёргивать вожжи поочерёдно то правой, то левой рукой. И в такт им дёргались железные удила. Они оставляли кровавые следы на губах коней, которые с храпом вскидывали головы. Гладкие коричневые крупы гнедых потемнели от пота, и красивые ещё недавно конские морды, сейчас оскаленные, покрытые пеной, казалось, принадлежали какому-то четырёхглавому чудовищу.

Ужас сковал присутствующих. От неожиданности опешили даже многоопытные и немало повидавшие на своём веку элланодики. Правда, к чести большинства из них, они не потеряли олимпийского спокойствия и остались стоять на своих местах в десятке шагов от юной гречанки, которая пыталась сладить с четырьмя лошадьми.

— Берегись, Деметра! Прыгай с квадриги! Ещё не поздно! — Это кричал Ликас, которого больше беспокоила судьба красавицы, чем людей, могущих погибнуть под копытами. Двое или трое элланодиков скрестили руки на груди, собираясь достойно встретить смерть под копытами взбешённых коней. Ещё четверо застыли в разных позах, готовые разделить участь своих товарищей. Остальные закрыли лица руками или отвернулись, покрыв головы пурпуром плащей.

Кровь сочилась по рукам Деметры, изрезанным узкими вожжами, силы покидали её. Хотя прошло ничтожно мало времени, было ясно, что развязка, ужасная, кровавая развязка, близка — слишком уж неравными были противоборствующие силы! Вдруг среди атлетов произошло какое-то движение.

Один из них пролетел сквозь всю процессию, пересёк багрово-красный барьер элланодиков и, сделав ещё пять-шесть стремительных шагов, прыгнул. Это был восхитительный прыжок. Атлет ловко рассчитал момент.

Он прыгнул, когда лошади опустили на мгновение передние ноги, чтобы, оттолкнувшись от земли, вновь вздыбиться. Благодаря храбрости, необыкновенной ловкости и мощности прыжка атлет вознёсся над первым конём, опёрся руками о круп второго и опустился на четвёртого.

В затихшей на мгновение толпе, поражённой отважным поступком неизвестного, который рисковал быть сброшенным и растоптанным под копытами, отчётливо раздались какие-то гортанные выкрики на незнакомом языке.

«А-а-а…» — пронеслось над толпой. Те, кто находился в первых рядах и сохранял ещё способность воспринимать происходящее, увидели, как рядом с квадригой очутились два золотистых коня, как сидевшие на них всадники вскочили ногами на сёдла, оттолкнулись от них и опустились почти одновременно на крупы двух лошадей в колеснице.

Кони ещё пытались бороться с невесть откуда свалившимися на них всадниками, но их уже держали под уздцы набежавшие люди, уже снимали бережно с колесницы Деметру и, освободив её руки из окровавленных ремней, осторожно несли прочь.

Подхватив своих лошадей, двое всадников направились к атлету, находчивость которого позволила усмирить коней Деметры, Подойдя, они поочерёдно приветствовали его, положив левую руку на его правое плечо. Слов, которыми они обменялись при этом, никто в толпе не разобрал — это был чужой язык.

Те, кто стоял поблизости, старались разглядеть смельчака. Это был молодой человек довольно высокого роста, крепкого телосложения. Бритое, безусое лицо с правильными чертами обрамлено густыми курчавыми волосами, спускавшимися от висков почти до подбородка. Взгляд — мужественный и открытый.

Его красивые, цвета меди, волосы горели огнём в лучах солнца, а светлые голубые глаза казались бездонными. Отвечая тем же жестом на приветствия, он улыбался. Затем он обвёл взглядом окружающих, круто повернулся и быстро зашагал сквозь строй элланодиков и состязателей к концу колонны, туда, где белели хитоны жрецов. И все почтительно расступались, уступая ему дорогу.

Звук трубы, резко прозвучавший в наступившей тишине, вернул всех к действительности. Переговариваясь между собой, обсуждая происшедшее, люди подравнивали живой коридор, пропуская шествие в сторону моста, где его по традиции должен был встретить римский проконсул.

Элланодики двинулись торжественным шагом вперёд. За ними последовали состязатели. Вскоре ничто уже не напоминало о драме, которая разыгралась здесь и легко могла бы превратиться в трагедию, если бы не смелость и отвага трёх чужестранцев.

Процессия приближалась к мосту. Тут уже стояло несколько всадников. Впереди проконсул Элиды, гордо восседавший на белоснежном скакуне, сзади — его свита и телохранители. Люди радостно приветствовали атлетов, проходивших мимо с поднятой вверх левой рукой. Прошли бегуны, панкратисты, борцы. Наконец показались кулачные бойцы, и среди них тот, кого зрители искали глазами.

Он шёл среди поединщиков. Шёл с достоинством, но легко, непринуждённо, подняв, как и все, левую руку в знак приветствия. Красивое лицо поединщика было уже совершенно спокойным. У всех, кто мог хорошо разглядеть незнакомца, возникал один и тот же недоуменный вопрос: неужели этот молодой человек занимается кулачным боем? Разумеется, раз элланодики допустили его к Играм, он умеет драться.

Но почему же у него не сплющены уши, не сломан нос? Почему не видно шрамов над бровями? Очевидно, по молодости лет он не имеет большого опыта в поединках. Но тогда горе его красоте! На Олимпийских играх нет поединщиков с лёгкими кулаками. Удары лучших из кулачных бойцов способны сбить с ног буйвола.

Снова прозвучала труба. Шествие остановилось. Над толпой ещё витал гомон, когда проконсул, важный и напыщенный, начал свою речь. Он заговорил, уверенный, что при первых звуках его голоса установится полная тишина:

— Именем божественного цезаря, императора Феодосия Великого, самодержца Восточной Римской империи, я приглашаю вас в священный город Олимпию, где по заведённому многовековому обычаю атлеты покажут своё мастерство, свою силу, ловкость, отвагу и выносливость на Играх, родившихся в честь бесподобного Зевса.

Толпа жадно ловила слова проконсула. И хотя каждую олимпиаду они повторялись почти без изменений, слушали его так внимательно, как если бы это происходило впервые. Проконсул приветствовал элланодиков, жрецов и атлетов, он желал им всяческих успехов на Играх в Олимпии — столице мира, молодости, бодрости тела и духа. Затем под восторженные крики толпы он повернул коней, проехал со своей свитой мост и остановился у въезда в город на левом берегу Кладея.

Первыми на мост вступили элланодики, за ними — атлеты и жрецы. Проконсул вновь приветствовал их, на сей раз молча, подняв левую руку. Участники процессии отвечали ему мимолётным взмахом руки и шли вперёд, мимо находившихся неподалёку терм. Термы появились в Олимпии много веков назад. Позже, в римские времена, они были значительно расширены и благоустроены. Здесь находились сами бани, а также купальные сооружения, главной частью которых были бассейны для состязаний в плавании.

Обогнув термы, шествие направилось к Феоколеону. Одно из новейших зданий Олимпии, оно поражало своим смелым архитектурным решением. Удобные помещения, большой внутренний двор предназначались для проживания олимпийских жрецов. Подойдя к Феоколеону, процессия остановилась и по знаку элланодиков разделилась надвое. Часть атлетов отошла влево, другая — вправо. Образовался коридор, в который вступили жрецы, находившиеся до того времени в конце процессии.

Жрецы двигались вперёд в полном молчании, невозмутимые, закутанные в свои просторные белоснежные хитоны, и казалось, будто они не шли, а плыли в тишине, словно облака по небу. Поединщики и состязатели, мимо которых проходили жрецы, поднимали в приветственном жесте руку и держали её так, пока последний из жрецов не скрылся за массивными, окованными железом дубовыми воротами Феоколеона.

Вход сюда непосвящённым запрещался под страхом смерти. Это было справедливо, ибо боги общались со жрецами именно в этом храме, и негоже, чтобы люди, не посвящённые в таинство жертвоприношений, нарушали беседы жрецов со всемогущими.

Элланодики снова сомкнули свой ряд и, пройдя в обратном направлении от ворот Феоколеона к баням, повели за собой атлетов. Последние перестраивались на ходу так, чтобы восстановить прежний порядок шествия.

Теперь путь их лежал к палестре и гимнасию, где во время Игр размещались обычно атлеты и проводили в тренировках последние дни, оставшиеся до олимпийских состязаний.

Процессия направилась в узкий проход между термами и Герооном — небольшим храмом, построенным специально для чествования героев Олимпии. Затем все двинулись вдоль Кладея, не различимого, впрочем, за спинами множества людей, собравшихся на его берегу, чтобы посмотреть на атлетов.

Слева находилось квадратное здание палестры. Сейчас же за нею виднелись ворота гимнасия. Эти ворота были встроены в юго-западный угол здания между Южным портиком, примыкающим вплотную к палестре, и Западным портиком, тянущимся вдоль левого берега Кладея.

Подойдя ко входу в палестру, процессия остановилась. От неё отделились пятеро элланодиков, а также борцы, панкратисты и кулачные бойцы. Они вошли в здание, которое должно было стать им на время Игр домом и местом подготовки к состязаниям. Здесь было всё необходимое для агонов по борьбе, кулачному бою и прыжкам: просторные спальни, классные комнаты, помещения для переодевания, бани, места для тренировок.

Главной достопримечательностью палестры являлся её открытый внутренний двор, окружённый колоннадой. В самом центре двора располагалась арена, предназначавшаяся для поединков. Она была покрыта мелким морским песком, слегка желтевшим под лунным светом или ярко сверкавшим на солнце, словно дорогой ковёр, вытканный из белой шерсти тонкорунных овец Колхиды.

Между тем другая часть элланодиков и остальные атлеты — состязатели и пентатлы — пошли дальше, до ворот гимнасия. Здесь также имелось всё необходимое для размещения атлетов. Но самой полезной частью гимнасия был портик, протянувшийся с юга на север на длину целого стадия и имевший в ширину около пятнадцати шагов. Таким образом, длина портика включала в себя расстояние, равное дромосу. Благодаря портику эта часть гимнасия находилась под крышей и давала атлетам возможность упражняться в беге при любой погоде.

Последний из состязателей скрылся в воротах гимнасия, и лишь по два вооружённых воина в коротких туниках и боевых шлемах, с предохранительными кожаными наколенниками и короткими мечами в ножнах за поясом остались стоять недвижимо у входа в палестру и гимнасий. Ничто не должно было нарушать покой тех, кому предстояло вскоре оспаривать титул олимпионика в упорной борьбе на олимпийском стадионе в честь верховного, наиболее почитаемого из эллинских богов — олимпийского Зевса.

Его называли олимпийским, потому что считалось, что он обитает на Олимпе. Древние эллины нарекли его «громовержцем» и «собирателем туч», потому что его оружием, по преданию, была молния. Он был самым любимым из греческих небожителей, потому что воплощал в себе исключительно важные качества: слыл блюстителем справедливости, гостеприимства и клятв.

Именно перед его статуей приносили клятву судьи, состязатели и поединщики. Перед его храмом победители получали высшую награду Игр — оливковый венок.

И в этот жаркий летний вечер к нему обращали свои молитвы атлеты и элланодики, готовясь ко сну после утомительного пешего перехода по Священной дороге и волнений, пережитых при встрече процессии у въезда в Олимпию.

Отрывок из книги Мелик-Шахназарова Ашота Зарэевича: Олимпионик из Артаксаты


ПОХОЖИЕ ПУБЛИКАЦИИ


Оставьте ответ

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.