Опубликовано: 1 декабря, 2019 в 20:00

Мемуары Саргиса Торосяна — Офицера Османской армии

Автобиография Саркиса Торосяна – уникальный и единственный в своем роде документ. Являясь офицером турецкой армии во времена Первой мировой войны, он был непосредственным участником событий.

Книга содержит материалы и свидетельства, проливающие свет на «темные пятна» истории, политики и дипломатии того периода, которые сыграли ключевую роль в трагической судьбе армянского народа.

На фоне разворачивающихся интриг проходит сюжетная линия, повествующая о пылкой любви и верной дружбе, о предательствах и разочарованиях в жизни героя. Мемуары Саркиса Торосяна – это серьезный вызов существующему порядку вещей и представлениям об истории в Турции. Ниже мы приводим некоторые отрывки из глав книги.

Дни первой мировой войны

Капитан Торосян родился в 1891 году в городе Эверек, расположенном в центральной части юга Османской империи. Капитан артиллерии и офицер передового наблюдения в турецкой армии, командир шеститысячного отряда арабских всадников под руководством Союзников, командир кавалерийского взвода в составе Армянского легиона под командованием французов в Киликии.

Возможно, вам покажется, что история, которую я вам расскажу – это история о приключениях, но на самом деле она повествует о реальном периоде моей жизни.

Несмотря на то, что я служил в турецкой армии, по происхождению я армянин, и я был одним из немногих христиан, которые стали офицерами турецких вооруженных сил.

Будучи угнетенным национальным меньшинством в стране невежественных людей, умы которых находились во власти муэдзина[1], мы, армяне, всегда жили в атмосфере тревоги и секретности. Мы жили в стране, где правили шпионаж и кровопролитие, чудовищное насилие, зверство и резня. В нашем отчаянном стремлении к автономии мы были обмануты сначала империалистической Россией, затем – империалистической Англией и, наконец, – империалистической Францией.

Иностранные империалисты, толкнувшие нас на восстание и борьбу за национальную идею, были молотом, а наковальней были турецкие массы, подстрекаемые их лидерами, которые пытались отвлечь их от их убогого существования, натравливая против армян. В нас пробуждали сильную национальную идею, пока, в конечном счете, турки, в отчаянии перед нависшей угрозой нашего восстания, не приняли решение покончить с Армянским вопросом, устроив самую страшную резню времен Великой войны[2].

Когда я вспоминаю свое отрочество, мне кажется, что в самой атмосфере, в самих домах, в которых мы жили, в церквях, в которых мы молились, в школах, в которых мы учились, было что-то военное. Мы словно жили в военном лагере, только в нем не было оружия, потому что христианам в Османской империи не разрешалось держать оружие, даже саблю.

Я учился в высоких стенах школы, принадлежавшей армянской церкви. Я словно учился в крепости. Стены высотой до шести метров окружали школу, церковь и дома священников.

Наши дома тоже были построены таким образом, чтобы обеспечить нам максимальную безопасность: толстые каменные стены и много комнат, вмещающих целые семьи. В этой скученности и сплоченности была наша единственная защита. В каждом доме была только одна входная дверь – огромная и тяжелая, а под домами – целые подземные ходы и комнаты, в которых приходилось укрываться женщинам и детям до тех пор, пока правительство не приняло решение остановить спровоцированные им погромы. Армяне сражались палками и камнями – единственным оружием, которое у них было.

Я был еще подростком, когда в 1908 году, после мятежа младотурок против султана[3], в турецкой области Киликия было вырезано тридцать пять тысяч моих соотечественников. Результатом этой резни стало окончательное низложение султана Абдул Гамида. Он был брошен в тюрьму, и мы все вздохнули с облегчением, веря, что нашим бедам пришел конец. Турецкая угроза и Армянский вопрос должны были остаться в прошлом.

Золотые дни гаремов

Для армянина быть настоящим солдатом в турецкой армии, а не просто призванным на военную службу, было практически невозможно.

Моя жизнь по-настоящему завертелась, когда я был в тысячах километрах от дома. Ценою великой жертвы со стороны моих родителей я стал студентом Турецкого государственного училища в Адрианополе, и тогда началась моя странная карьера.

Много лет назад, когда рана от пережитого мною горя была еще совсем свежа, если бы вы попросили меня в одном предложении рассказать о своей жизни, я бы ответил, что она началась с дружбы в Адрианополе и закончилась в оливковой роще у входа в один маленький садик в Аравии.

Мухаррем был арабом. Его отец, паша, был бригадным генералом из Константинополя.

В первые дни учебы мы были не более чем однокурсниками, однако к тому времени, когда наступили наши летние каникулы, мы уже стали неразлучными друзьями. Благодаря письмам, которые Мухаррем получал от родных, я познакомился с его семьей так же близко, как если бы это была моя семья, и меня пригласили провести каникулы во дворце паши на Босфоре.

Дом паши стал для меня местом, где я чувствовал себя по-настоящему счастливым, и где началось мое долгое, полное волнений путешествие, которое привело меня в тот незабываемый садик в Аравии, где меня ждало горе.

Вам когда-нибудь доводилось вглядываться в чистые безмятежные глаза, черные и сверкающие, смотреть, как свет и тени играют на нежном, утонченном, словно камея, лице и шепчут слова, которые необязательно произносить вслух? У Джамили были такие глаза. Она была младшей сестрой Мухаррема и, к сожалению, мне придется это признать, более кокетливой, чем старшая – Фериде.


Годы нашей учебы в Государственном училище Адрианополя пролетели, словно шелест страниц. Это были беспечные, счастливые годы, после которых Мухаррем поступил в Военную академию, а я остался на распутье. Куда мне идти учиться? На государственного служащего? Я выбрал, наверное, самое невозможное для христиан-армян призвание, решив стать офицером турецкой армии.

Мухаррем первым заговорил о том, чтобы я поступил в Военную академию вместе с ним.

Я был потрясен безрассудной смелостью своего друга и вместе с тем настолько подавлен и разочарован, когда паша подчеркнул строгость турецкого закона, что побледнел и почувствовал дурноту. Я не преувеличиваю – настолько мне было плохо. Кажется, паша был огорчен не меньше. Он долго сидел и молчал, затем улыбнулся и сказал, что нам не стоит терять надежду.

Прошла неделя, и нам с Мухарремом сообщили, что паша будет устраивать праздничный ужин в честь премьер-министра[4], на которые были приглашены высокопоставленные государственные сановники и военные, которые, по мнению паши, могли помочь осуществлению его планов. Паша красноречиво попросил у своих гостей, чтобы, ради его семьи, они помогли устроить меня, его второго любимого сына, как он меня назвал, в Военное училище вместе с его сыном Мухарремом.

Я вышел из зала потрясенный. В моей голове толпились роскошные мундиры, смуглые лица, растянутые в дружелюбной улыбке из-под усов, и бокалы вина, поднятые за наше здоровье.

Прошло две недели, а может быть, и больше. Я бродил по дворцовым садам, размышляя о будущем, и то и дело сталкивался с Джамилей, и мной овладело желание украдкой поговорить с ней.

Должно быть, это покажется ужасно старомодным, но в то время для девушки из турецкой семьи было непростительным и постыдным разговаривать с молодым человеком, если только она не находилась в сопровождении взрослой женщины.

Тем не менее, большинство влюбленных находили способы обойти это правило, даже несмотря на охраняющих гарем евнухов. Однако мы с Джамилей были менее удачливы. Между нами стояло не только различие в наших религиях, но и то, что я был в огромном долгу перед пашой. И все же я влюбился в эти черные глаза, смотревшие на меня поверх турецкой вуали и сверкавшие словно звезды.

Однажды паша пришел домой и обнял нас с Мухарремом, и я понял, что моя мечта, наконец, осуществилась.

В Артиллерийском училище я был самым прилежным студентом. Я знал, что я гордость училища и обязан вести свой курс. Как прекрасен был мир! Каким блистательным казалось мое будущее!

Под лунным светом, в тени высокого кипариса нам с Джамилей, которую я уже обожал, удавалось прошепчать друг другу несколько слов. Я улыбался, встречая ее задумчиво печальный взгляд, потому что знал, как тревожит ее то, что ожидает нас впереди.

Паша был великим и вместе с тем очень добрым человеком, Мухарpем был для меня больше, чем брат, а я родился под счастливой звездой. Я не переставал верить в это даже после завершения учебы.

Пока мы совершенствовались в военном деле, у нас не было времени на мысли о любви, о будущем или о чем-либо еще. Едва ли успев передохнуть от учебы, мы поступили на службу: Мухарpем был назначен адьютантом в дивизии, в которой я выполнял обязанности инструктора в артилерийском полку. Все это было таким интересным, захватывающим новым, что мы не обратили внимания на необычную поспешность нашего назначения.

А что же моя любовь? Все, что я мог себе позволить, это написать Джамиле письмо. И я не сомневался в том, что сначала его прочтет ее мать. Я был уверен, что любимая понимает слова, которые я не осмеливался написать, и точно так же она знала, что в формальных записках, предназначавшихся для глаз ее матери, я прочту тысячи невысказанных слов о любви. Все же настоящих препятствий существовать не могло, потому что я был счастливцем, а паша был великим и добрым понимающим человеком.

Мною завладело непреодолимое желание вернуться в Эверек в моем великолепном мундире, с саблей на поясе и в ослепительно сверкающих на солнце начищенных сапогах. Какая гордость охватила бы моих родителей!

Я попросил отпуск, однако к моему изумлению в ответ мне сообщили, что надвигается война и что меня направляют в качестве командира в форт Эртогрул (мыс геллес), охраняющий вход в Дарданеллы. Мухаррем был назначен на должность адъютанта генерала Джевад-паши, командующего фортификационными сооружениями на Дарданеллах. По крайней мере, нам предстояло воевать вместе.

Паша был очень обеспокоен тем, что нас направили в такую опасную зону. А мы в нашем возбуждении смеялись. Мы были военными, рвавшимися выказать смелость. Мы были молоды, и война казалась нам большим приключением и обещала награды и почести.


Во время нашего последнего завтрака перед отъездом мы с Мухарpемом пытались говорить и смеяться. Паша, который всегда ходил с гордо вздернутым подбородком, в этот день сидел, понурив голову. Мать Мухаррема и Фериде тихонько плакали. Милая маленькая Джамиля беспомощно оглядывалась по сторонам. Мне, как и Мухарpему, было ужасно жаль их, но мне и вправду казалось, что глупо поднимать такую панику.

Сражения при Дарданеллах

Туманным утром меня, молодого офицера, второго лейтенанта, еще совсем недавно студента Военного училища, высадили на оконечности Галлипольского полуострова. И вдруг впервые война начала казаться мне чем-то серьезным, это была не шутка. В моих руках был форт, и мне нужно было что-то с ним делать. Расположение форта Эртогрул было весьма заметным, и, несомненно, он был одним из наиболее важных фортов, охранявших вход в пролив Дарданеллы.


С каждым днем для меня становилось все более очевидным, что война – весьма отвратительное дело, и я все больше думал о своих родителях в Эвереке, о Джамиле, и с каждым днем моя уверенность в том, что я смогу преодолеть все препятствия, понемногу убывала, так же, как и вера в то, что я родился под счастливой звездой.


Я задумывался над неопределенными слухами, все чаще ходившими в офицерских кругах, что обстановка в самой Турции в последнее время напряжена и что Армянский вопрос вновь принимает все большие масштабы. У турецких властей были свои собственные серьезные проблемы и они, несомненно, искали эффективный способ окончательно решить Армянский вопрос традиционным и наиболее быстрым путем, который только мог прийти им в голову, а именно – резней.

Мои близкие! Прошло шесть лет с тех пор, как я в последний раз видел их; мои братья находились в Америке на заработках, дома остались только стареющие родители и младшая сестра, которая была еще маленьким ребенком, когда я уехал. Что ждет их в будущем, если я погибну? Война уже успела научить меня тому, что смерть и в самом деле может стать концом приключений. Я не сомневался в том, что, пока я жив, будучи офицером турецкой армии, я могу быть уверен в том, что моя семья находится в безопасности.


Во время сражения неподалеку от меня разорвался случайный снаряд, его осколки попали мне в голову и в грудь. Когда я открыл глаза, я увидел, что нахожусь в госпитале в городе Дарданеллы. Мой триумф наступил, когда однажды госпиталь случилось посетить Энвер-паше и офицерам его штаба. Узнав, что мои раны были получены во время героических действий, как с гордостью сообщило мое начальство, он присвоил мне звание капитана. Теперь я был еще более спокоен за судьбу своих родителей и самоуверен настолько, чтобы строить планы о том, когда я смогу увидеть Джамилю и похвастаться своим значком капитана.

Пока я лежал в госпитале, у меня было много свободного времени для размышлений о сражениях, в которых я принимал участие.

У турецких военных чиновников были все основания полагать, что высшее командование Союзных[5] флотов прекрасно знает о том, что положение дел у турок крайне сложное: хваленая разведка англичан и французов всегда была хорошо осведомлена. Я пришел к выводу, что Союзники специально тянут время. Но почему?Даже простодушный турецкий солдат-крестьянин догадался, что противник умышленно отказался от относительно простой победы, до того это проявление дипломатии было наглым и откровенным.

Давайте посмотрим, что еще произошло вплоть до 18 марта. Во-первых, России удалось завоевать северную Турцию, и ее войска продвинулись вглубь, а у входа в Босфор расположились российские корабли, с нетерпением ожидавшие сигнала довести до конца победу французского и английского флотов.

Мне думается, что английские и французские премьеры и дипломаты дрожали при мысли о том, что русские могут захватить Константинополь как свой личный приз, перекрыть поход в Суэцкий канал и к индийским колониям и прервать их доминирование в Средиземноморье. Видение имперской России, державшей Константинополь, было для них ночным кошмаром, и поэтому то, что могло стать легкой победой, было превращено в весьма жалкое неубедительное поражение.

Много раз я оглядывался назад, размышляя над трагическими результатами, к которым привела дипломатия англичан и французов, побудившая их отказаться от победы при Дарданеллах.

Я думаю, что, если бы 18 марта Союзники прошли Дарданеллы, а они знали, что тогда они смогли бы взять Константинополь, война была бы окончена на несколько лет раньше, и это позволило бы избежать многочисленных страданий. И никогда не произошло бы того ужасного бедствия, которое за два года практически стерло с лица земли взрослое армянское население Турции.

После возвращения на службу, в середине апреля, моя счастливая звезда показалась вновь: моя батарея потопила британскую подводную лодку.

Из Дарданелл в скотобойню

Турецкие лидеры, уверенные в том, что французы и англичане не боятся брать Дарданеллы, намеревались навсегда решить долгое время не дававший им покоя Армянский вопрос. Поговаривали, что планируется осуществление массовой резни, и что армянское население должно быть уничтожено или обращено в рабство. Всех служащих государственного аппарата, имеющих армянское происхождение, выгнали со службы, а армянских офицеров, как сообщалось, собирались лишить оружия и подвергнуть той же участи, что и гражданское население.

Письма от матери теперь приходили очень нерегулярно и подвергались жесткой цензуре. Я начал задумываться, что ожидает меня самого.

Я был не очень удивлен, когда однажды от командира пришло сообщение, чтобы я немедленно явился к нему. Меня освободили от командования моей батареей. Когда я прибыл в штаб, командир попросил меня присесть и отметил, что я, безусловно, знаю о новой политике османского правительства в отношении солдат-христиан. Он сообщил мне, что письма из министерства, которые он держал руках, – от военного министра Энвер-паши, и что министр приказывает мне немедленно явиться к нему.

Потом я узнал, что командир постарался использовать все свое влияние для того, чтобы оставить меня в составе своих подразделений. Он сразу же направил протест, в котором говорилось, что я один из лучших его людей, и что без меня весьма сложно обойтись. Его просьбы были тщетны, и ночью мне предстояло сесть на борт, чтобы на следующее утро представиться военному министру.

Итак, вот он – конец моих приключений, награда за верность, за безупречную военную службу. Мне было так же сложно говорить, как и моему командиру, который теперь мрачно смотрел в окно. Когда я уходил и мы обменялись рукопожатием, ему, как и мне, пришлось выдавить из себя улыбку. Несмотря на мое бессвязное бормотание, он знал, как я благодарен ему за его заботу.


Здание военного министерства располагалось в Константинополе. Приближаясь к нему, я начал размышлять об офицерах, вызывавшихся сюда во времена правления султанов и больше никогда не покидавших стен министерства, о многочисленных христианах, брошенных в тюрьму, и ожидавших там неминуемой смерти.

Меня направили к Военному министру, но перед этим я попал в кабинет местного военачальника, огромного и крепко сложенного турка с холодными черными глазами. Внезапно он схватил револьвер. Я никогда не забуду этот момент, потому что я решил, что он собирается убить меня прямо там. Он закричал, потребовав, чтобы я сообщил, кто я и почему пришел в министерство с саблей и револьвером.

Не обратив никакого внимания на мои слова, он нажал на кнопку. В кабинет моментально вбежали сержант и двое караульных. Прижав мои руки, они отняли саблю и револьвер и поволокли меня в помещение, оказавшееся переполненной арестантами гауптвахтой. Смрад воздуха был невыносимым, комната практически не выветривалась. Она была полна сотен полуголодных, полуодетых, грязных турецких подонков.

Позже я узнал, что эти люди – осужденные, получившие помилование от Министра внутренних дел Его превосходительства Талаат-паши при условии, что будут нести службу внутри страны, занимаясь подстрекательством армян. Они бурно требовали крови гяуров[6] и ласк их женщин.

Я все еще говорил с ними, пытаясь понять их предназначение, когда дверь вновь распахнулась, и в комнату ворвался взволнованный офицер. Он начал поспешно извиняться и умолять меня следовать за ними в холл. Мне вернули револьвер и саблю и сообщили, что Военный министр, уже давно ожидавший меня, расспрашивал о том, где я.

В конечном счете, я решил, что на дворе весна, и что у меня вправду есть счастливая звезда.

Меня провели в приемную, где, после формального приветствия секретарь взял мою гарду, посмотрел на имя и в тот же миг стал улыбчивым и приветливым. Он протянул мне руку и сказал: «Добро пожаловать, герой!»

И я понял, что на дворе и в самом деле весна.

Он предложил мне присесть и заявил, что турецкое правительство от всего сердца благодарно мне за мою, как он выразился, доблестную службу, и что армия называет мои действия при Дарданеллах героическими.

Это была хорошая новость.

Потом он объяснил, что турецкое командование отозвало всех солдат-христиан из турецких рядов в тыл, однако ко мне данное постановление не применяется, и что я волен вернуться к обязанностям командующего на Дарданеллах или принять другое назначение в отряд полевой артиллерии.

Меня провели в личный кабинет Энвера-паши. Целую минуту Его превосходительство пристально меня рассматривал, а потом встал и представил меня своим немецким советникам, назвав армянским героем Дарданелл.

И снова герой. Я уже начинал сам в это верить.

Я сразу же почувствовал себя в своей тарелке – так тепло меня приняли.

Энвер-паша начал задавать мне вопросы, связанные с военной тактикой. Отвечая на его вопросы, я заметил, что он улыбался. Я начал чувствовать себя отличником, которым хотели похвастаться.

Прощаясь, я отдал честь, и паша сам проводил меня до двери.

Если когда-нибудь человек и был на седьмом небе от счастья, то этот человек – я.


Первое, что я сделал после того, как остановил ландо[7], — это поспешил отправить сообщения Мухаррему, матери и генералу Джевад-паше.

В последнее время все больше говорили о положении армянских областей в стране, что всех мужчин старше пятнадцати лет убивают на глазах их женщин, жен и дочерей похищают и насилуют, депортируют, гоняя на расстояния многих километров.

Через пару дней я получил весточку из дома: моих родителей и сестру не тронули, потому что они были близкими капитана Торосяна, воевавшего на Дарданеллах. Похоже, все-таки, в этих разговорах о героизме был какой-то смысл.

Боевые Действия на Галлипольском полуострове

Турецкая армия продолжала нести огромные потери, но упорно удерживала свою позицию.

Утром 29 сентября я получил сообщение о том, что Мухаррем тяжело ранен и очень хочет поскорее увидеть меня. Он лежал в койке весь в бинтах, из которых выглядывали только сверкающие глаза и распухшие синие губы. Врач отделения сообщил мне, что у него нет шансов: все тело было в ранах, и у него было сильное внутреннее кровотечение.

Я сжал его руку в своей руке и улыбнулся, сказав, что он скоро поправится, и спросил, для чего ему понадобилось прыгать под снаряд. Мухаррем знал, что я говорю неправду, и что я понимал, что он знает это. Он попытался улыбнуться мне. До сих пор меня преследуют его блестящие в лихорадке глаза. Это перебинтованное тело, этот умирающий человек был моим самым близким другом, моим товарищем, с которым мы были неразлучны все лучшие юные годы моей жизни. Огромная чудовищная жестокость войны придавила меня и лишила дара речи.

– Я хочу поведать тебе о своей сестре Джамиле, – прошептал он. – Во время армянской резни в 1896 году мой отец был командиром бригады, размещавшейся близ Муша. Еще в то время он был глубоко огорчен произволом, учиненным турками по отношению к христианским подданным. Однажды, проходя через армянскую деревню, он подобрал маленькую девочку едва ли старше двух лет, бесцельно бродившую по опустевшим улицам.

Не было никаких следов, по которым он мог бы найти ее родителей, и из жалости, или из любви, мой отец взял ее с собой. Моя мать, однако, не желала, чтобы она носила татуировку в виде креста на левом плече, и с помощью кислоты ей удалось избавиться от этого символа христианской веры; он оставил за собой шрам необычной формы. Я говорю тебе это для того, чтобы ты знал, что она принадлежит к твоему народу, и что Аллах, с одной стороны, и Бог – с другой, не разделяют вас.

Два дня спустя он умер. Умер, когда я сидел у его кровати, сжимая его руку. Той ночью, когда я плыл обратно в свою часть, ветер яростно разносил дождь и хлестал по моему лицу, словно плетьми.

На протяжении трех месяцев Союзники теснили нас, каждая операция завершалась огромными потерями для турок. Я вновь начал размышлять над тактикой Союзников и вновь пришел к выводу, что они не хотели брать Константинополь. Это была не война, а бесполезная бойня во имя дипломатии.

Тем временем русские уверенно продвигались вглубь Малой Азии, повсеместно одерживая победу. Под их контроль уже перешли такие большие и процветающие города как Ван, Битлис, Муш и один из крупнейших портов на Черном море – Трапезунд.

Уверенное продвижение и победы русских не только не встречали должной поддержки со стороны их союзников-англичан, но, более того, 29 апреля 1916 года каким-то фантастическим образом английский генерал Таунсенд сдается турецким войскам, в три раза уступавшим по численности его силам. Он предложил выплатить туркам триста тысяч фунтов стерлингов, если его войскам предоставят свободу в обмен на клятву, что никогда больше они не будут досаждать туркам.

Сумма была огромной, однако, по уговорам немцев, турки отклонили это предложение, и многотысячное войско генерала Таунсенда превратилось в военнопленных. Цена, которую солдаты этого британского отряда заплатили кровью и пытками, не имеет эквивалентов в истории. Дипломатия выиграла еще одно очко ценою тысячи человек. Их сначала разделили по национальному, а потом по религиозному признаку. Почти три тысячи из них были подвергнуты всяким издевательствам, унижениям и пыткам. Сотни были убиты сразу же. И только солдаты индийского происхождения и магометане получили хоть какие-то шансы выжить.

Тайна гарема.

После нескольких сражений на Галлипольском полуострове наша дивизия была практически полностью уничтожена. Необходимо было реорганизоваться, подготовить сотни людей, которые бы восполнили потери. Я принял новое командование, перед которым мне предоставили отпуск на неделю.

Был почти полдень, я бродил по улицам Константинополя, с нетерпением ожидая, что через несколько часов я вновь увижу родных Мухаррема. Джамиля, день, когда умер Мухаррем, мои родители – почему от них так давно не было вестей?

Мои мысли превратились в хаос возрастающих сомнений, угасающих надежд, озлобленности и горечи. Я отправил еще одно сообщение своим родителям. Гуляя по улицам я начал замечать, что в этом некогда процветающем районе многое изменилось. Женщины и дети были одеты убого, и даже сама их фигура казалась измученной и жалкой. Лишения и голод брали свое.

Я дошел до района Султана Баязида[8], где мое внимание привлекло кафе Эмин-бея. Там я обнаружил несколько групп офицеров и турецких чиновников. Решившись положиться на свои медали, которые бы оправдали мою дерзость, подошел к ним и традиционно поприветствовал.

Медали сделали свое дело. Они встали и в один голос ответили: «Алейкум-ас-салам». Конечно, они не догадывались, что армянин. Их очень заинтересовало, когда я сказал, что приехал с Дарданелл, где сражался против гяуров.

Когда речь зашла об армянах, к ним пришло красноречие. Они ненавидели армян не только за их веру, но еще и потому, что армяне контролировали большую часть торговли в Турции. А еще им не нравилось, что священный день армян – воскресенье, а не пятница. Однако больше всего их, кажется, раздражало то, что богатые армяне зарабатывали гораздо больше, чем богатые турки. И неважно, что так удачливы были только сравнительно немногие армянские паши и крупные торговцы.

С огромным удовольствием они обсуждали, меры, которые пустила в ход правящая партия – план по полному уничтожению армянского населения. Человек, не знакомый с их страстным фанатизмом, решил бы, что этот разговор – бред сумасшедшего. Но больше всего меня беспокоила их абсолютная уверенность в том, что во всех областях правительство назначило в качестве специальных представителей чиновников, решительно настроенных привести в действие этот страшный план.

Теперь я был более чем обеспокоен за судьбу родителей. Я направился во дворец паши. Теперь я уже не чувствовал себя таким уж счастливцем.

Паше так сложно было жить с горем потери сына, что он решил как можно скорее взять семью и уехать из Константинополя в Аравию.


Я спрашивал себя, что происходит с моим маленьким миром. Мой друг погиб. Судьба родителей мне неизвестна. Впереди меня ждет разлука с любимой на долгие месяцы, может быть, годы.

Наконец я получил письмо от родителей, где говорилось, что с ними все в порядке, но подпись была подозрительной: она гласила «Госпожа Вардуи Торосян», хотя моя мать всегда подписывала телеграфы «Вардэ Торосян».


В пятницу я тайно встретился с Джамилей. Я прижимал ее к груди и целовал. Внезапно я сделал то, чего раньше никогда не осмеливался: поднял рукава и обнажил ее нежные руки. Шрам на левом плече был точно таким, каким его описывал Мухаррем — бледное изображение креста на обожженной кислотой сморщенной коже.

На обратном пути она молчала. Я тоже молчал. Потом она расплакалась и умоляла сделать что-нибудь, чтобы мы не разлучались.

Это был последний выходной, который мы провели вместе. Неделю спустя жена паши вместе с дочерьми уехала в Аравию.

Часть II ниже

[1] Муэдзин – служитель мечети, призывающий мусульман на молитву.

[2] Первая Мировая война.

[3] Революция 1908 года в Османской империи, целью которой было свержение султана Абдул-Хамида II и восстановление конституции, которую возглавила младотурецкая организация «Единение и прогресс».

[4] Имеется в виду Министр внутренних дел Талаат-паша

[5] Союзники в Первой Мировой войне – общее название Великобритании, Франции и России

[6] Гяур – неверный, так турки называли христиан

[7] Ландо — лёгкая четырёхместная повозка со складывающейся вперёд и назад крышей.

[8] Баязид Молниеносный – османский султан

Часть II

Печальная судьба моих родителей

День за днём мои беспокойство и тревога становились все сильнее, и я уже не мог выдержать и обратился в Военное министерство с просьбой помочь мне найти информацию о судьбе моих близких. Секретарь Энвера-паши принял меня и, услышав мою историю и посочувствовав, он отправил телеграмму каймакаму[1] Эверека.

На второй день пришла телеграмма от каймакама, где говорилось, что моих родителей по ошибке депортировали, но каймакам прилагает все усилия, чтобы найти их и вернуть домой.

Я был вне себя от гнева, но понимал, что бессилен что-либо сделать. Я никак не мог поверить, что в эту самую минуту мои родители, возможно, идут, согнувшись под ударами плетей преступников и извращенцев, специально выпущенных с этой целью из тюрьмы. Может быть, уже тогда мой отец лежал мертвый где-нибудь на обочине, и его труп жадно клевали стервятники.

Однажды я решил отправиться в один из районов Константинополя, где можно было встретить нескольких жителей Эверека. Один из них поведал мне по секрету, что накануне вечером из Эверека прибыла семья армян и прячется на соседней улице.


Женщина отвела меня на чердак и тихо позвала:

– Григор.

Медленно отворилась дверь, и оттуда показалось лицо молодого мужчины: затравленный взгляд, худое и сплошь покрытое морщинами лицо.

От него удалось узнать, что каждый день каймакам Эверека Зеки отправлял к моим родителям своих людей, угрожая депортацией, если они не примут магометанство и не отдадут мою младшую сестру в жены сыну его кузена. Он делал это умышленно, прекрасно зная, что старые христиане никогда не отрекутся от своей веры, что они срослись со своими традициями и убеждениями. Он отказывался передавать им мои письма и убеждал не верить в сына-офицера, так как он в любую секунду может быть убит.

Я попрощался с Григором и поблагодарил, оставив ему все имевшиеся у меня лишние деньги, и поспешил обратно в лагерь. Я составил петицию Военному министру, доложив о действиях каймакама Эверека и попросив немедленно исправить зло, причиненное моим родителям.

Высший закон гласил, что семьи солдат-немусульман освобождаются от преследований, однако Талаат-паша, Министр внутренних дел Османской империи, нарушил данный закон.


Однажды утром ко мне подошла взволнованная женщина. Представившись армянкой из Ангоры, она попросила ей помочь: турки забрали ее мужа, а турецкие полицейские каждый день приходят к ней домой, бьют и оскорбляют. Я был армянин, и как армянин я пожалел ее и помог. Она очень образовалась и пригласила меня на ужин.

Около восьми вечера она предложила мне вино, но я отказался. Она принялась меня упрашивать немного выпить перед ужином. Я выпил всего два бокала. Сразу после ужина, когда я пил турецкий кофе, раздались возбужденные голоса. Кто-то воскликнул:
– Этот псих гяур наверху, покончим с ним.

Я схватил нож, втолкнул женщину в комнату, захлопнул дверь и выскочил в коридор. Я спрыгнул, разбив напольную лампу и оставив их в темноте. В неразберихе они начали бить друг друга, думая, что я среди них. Некоторые закричали:
– Бежим отсюда, яд не подействовал на неверного.

Таков был план убить меня. Таллат-паша спланировал с помощью одной из своих любовниц Фахрии-ханум убить меня и втайне от всех бросить мое тело в море.


Я написал письмо своим братьям в Америке. Я рассказал о плане правительства полностью уничтожить армянское население. Я поведал о своих тщетных попытках разыскать нашу семью и поделился своими размышлениями о том, что, если только Союзные войска не решат полностью отказаться от военных действий на турецком фронте, я не представляю, каким образом турки могут продержаться дольше. Я призвал их рассказать всем армянам в Америке о реальном положении дел их соотечественников в Турции и попытаться организовать легион армянских добровольцев, которые бы вернулись и защитили свой народ.

Для любого человека на моем месте было бы безрассудством писать это письмо. И дело не только в том, что я бы попал под военный трибунал, если бы оно обнаружилось, просто я не видел ни малейшего шанса, что это письмо дойдёт до моих братьев. Моей единственной надеждой было американское посольство. Там я нашёл переводчика армянина, изложил ему свою просьбу и рассказал о своих связях в военных кругах и о том, что потерял родных. Моя история заинтересовала его. Он выразил глубокое сочувствие и пообещал проследить за тем, чтобы письмо не попало в руки турок и дошло до Америки.

Неожиданная встреча и тайный разговор.

На пути из Румынии в Константинополь, в поезде, я завязал знакомство с высоким и прекрасно сложенным арабом. Мы обменялись обычными приветствиями, и он представился майором Нури-беем, штабным офицером турецкой дивизии.

– Капитан, – сказал он, – я видел вашу фотографию во дворце моего друга, одного арабского паши. Он восхвалял ваш героизм и с гордостью говорил, что считает вас своим сыном.

Я был сбит с толку, но решил положиться на свое впечатление, что он искренен, и принять его как друга, а не как шпиона, которым он вполне оказаться. Я рассказал ему свою историю.

Он сказал, что его настоящее имя – Нури Юсуф, что он происходит из знатной и влиятельной арабской семьи, которую турецкие власти опасались, поэтому большинство его родных было схвачено и повешено.

Мы проговорили несколько часов, и поскольку в купе никого не было, он не пытался скрыть свою злобу против турок, описывая бесчисленные злодеяния и унижения, которым подвергались его соотечественники.

– Итак, капитан, – сказал он. – Видите, нас кое-что объединяет: вас, армянина, и меня, араба. Как только выдастся возможность, я дезертирую, соберу армию из своих людей и отомщу. Турецкое ярмо не держится на арабских плечах – в умах и сердцах людей уже вспыхнул бунт.

В пустыне я встречаю свою сестру.

Приближалось Рождество, и на сердце было тяжело. Мне так много пришлось пережить за последнее время: Джамиля была далеко, Мухаррем погиб, мои родители и сестра пропали, я потерял стольких друзей. В это Рождество мне было бы нестерпимо одиноко, если бы турецкий командир не разрешил трём врачам-армянам встретить праздник со мной. У каждого из нас была своя печальная история, у каждого навсегда запечатлелись в памяти измученные лица соотечественников.

Во время разговора один из врачей упомянул, что слышал, как турецкий офицер рассказывает другому, что в лагере на склоне холмов живет несколько сотен армянских беженцев, работающих на железной дороге.

Я заявил, что нужно сейчас же отправиться туда. Где-то в глубине души у меня все еще теплилась надежда, что я найду родителей.


Я постучал в дверь самого большого из домиков. Послышался скрежет тяжелого засова, и дверь слегка приоткрылась. С порога нас внимательно разглядывала старушка, на лице которой, казалось, навсегда застыла маска ужаса.

– С Рождеством Христовым! – поприветствовал я на армянском.

Никогда прежде я не видел такой перемены. Ее морщинистое лицо словно помолодело, а в глазах вспыхнул блеск.

– С Рождеством, – ответила она боязливо. – Вы кого-то ищете?

Я уверил ее, что ей не стоит бояться моего мундира, и сказал, что ищу женщин из Эверека.


Я словно потерял сознание, и первое, что я помню, – это внезапно очутившаяся передо мной тоненькая голубоглазая девочка с каштановыми волосами, залившаяся румянцем, робкая и испуганная при виде наших мундиров. Я боялся поверить своим глазам: в ее взгляде я увидел выражение лица своей матери.

– Как тебя зовут?

– Пайцар Торосян.

Это без сомнения была моя сестра, но я почему-то все равно продолжал расспрашивать.

– Твоя семья здесь? – спросил я, осознавая всю жестокость своего вопроса.

– Мои отец и мать мертвы. Трое моих братьев живут в Америке, а еще один брат – офицер турецкой армии, но он был убит в сражении при Дарданеллах. Я осталась одна.

И прежде чем мы оба успели понять, что произошло, я уже крепко сжимал ее в своих объятиях, а она плакала так горько, будто ее сердце вот-вот разорвется.

– Я твой брат – только и смог вымолвить я и потом еще долго повторял это медленно и как-то даже беспощадно. Я чувствовал, что мне удалось вырвать что-то из рук правительства, которое я уже начинал ненавидеть.


Впервые за много месяцев ей было хорошо и спокойно, и впервые за долгое время у нее была своя отдельная комната. После того, как Пайцар уснула, долгое время меня еще занимали мучительные бесплодные размышления: мне было недостаточно просто дезертировать из турецкой армии, я хотел отомстить. Я вспомнил майора турецкой армии, Нури-бея, араба, с которым познакомился в поезде.

Палестинский фронт.

Именно во время путешествия на палестинский фронт я впервые понял, что у меня все-таки может появиться возможность содействовать получению Арменией национальной независимости раньше, чем я ожидал.

Совершенно случайно у меня завязался разговор с одним офицером службы разведки, который разоткровенничался со мной после большого количества выпитого виски. Он рассказал, что теперь против турок воюют не только Союзные войска, но и сильные отряды армянских добровольцев из Америки. Кроме того, большинство сильных арабских племен подняли мятеж и объединились под руководством Нури Юсуфа, Джафара, Али Ризы, Саида, Нури и Кадыра. Арабские шейхи восстали.

Ни разу до этой встречи, да и после тоже, мне не доводилось встречать человека, который бы, выпив столько виски, сделал так много добра другому человеку.

Я провел не одну беспокойную ночь, думая о том, как лучше всего позаботиться о сестре. Становилось все более очевидно, что невозможно и дальше брать ее повсюду с собой, но сейчас, вновь обретя ее, я не хотел с ней расставаться. Она стала для меня символом; единственным родным человеком, которого мне удалось вырвать из рук турок, человеком, которого они не осмеливаются тронуть, пока я рядом.

Я оставил Пайцар в Алеппо у своих друзей из числа офицеров турецкой армии, там в безопасности жило несколько армянских семей. Когда мы прощались, она плакала. Не от страха, ведь она пережила все ужасы, какие только могут выпасть на долю человека. Нет, она плакала от чувства подступающего одиночества.

В арабской секретной службе.

12 августа 1918 года я был в Наблусе[2]. Днем, когда я зашел в Военный клуб, мне неожиданно сообщили, что некий офицер, представившийся моим однокурсником из Военного училища, заходил накануне и оставил мне сообщение. Он собирался вернуться на следующий день в два часа в надежде застать меня здесь.

Меня охватило любопытство, и я твердо решил встретиться с ним. На другой день я пришел в клуб в 1:30 и выбрал столик в укромном уголке, откуда мог наблюдать за всеми входившими, оставаясь при этом незамеченным.

В третьем часу в клуб вошел высокий смуглый офицер, одетый в форму турецкого лейтенанта. Движения его были стремительными и нервными. Наконец я поймал на себе его внимательный взгляд. Вдруг он направился прямо ко мне, улыбнулся, резким движением отдал честь и протянул мне руку.

– Ба, как поживаешь, капитан Торосян! – воскликнул он так, словно бы встретил старого знакомого. От неожиданности я вздрогнул. Я был уверен, что никогда прежде его не видел.


Он говорил, как ему жаль, что мой друг Мухаррем погиб, и что знает о моей встрече с его близким другом, Нури Юсуф-беем. По его взгляду я понял, что он в курсе всего, и мне стало не по себе. Еще один офицер разведки, который пытается вытянуть из меня информацию! Нури Юсуф-бей, лидер арабских повстанцев! Человек, имеющий огромное влияние.

– Капитан, давайте поймем друг друга. Вы друг Нури Юсуф-бея. Вы встретили его в поезде по дороге на границу с Румынией.

Я вновь рискнул, положившись на искренность его ясных черных глаз, его желания убедить меня, которое я слышал в его голосе, и кивнул.

Он продолжил:

– Узнав, что вас направили на этот фронт, Нури Юсуф хотел передать вам важное сообщение. Я согласился отыскать вас и доставить его послание, переодевшись турецким офицером. И вот я здесь.


Мы поскакали в арабскую деревню шейха Хаджи Саида в часе езды, где можно было безопасно вести обсуждения. Два турецких офицера, самовольно покинувших штаб для дневной прогулки.

У входа стоял вооруженный караул. После того как мы назвали секретные слова, нас провели к шейху. Я очутился в зале для совещаний в окружении суровых лиц почти двух десятков арабских шейхов. Прежде чем я успел что-то сказать, они вскочили и хором звучных низких голосов приветствовали:

– Ас-салам-алейкум.

Все это походило на сон.

– Капитан, мы рады, что вы пришли к нам. Мы знаем, что и вы желаете сбросить турецкое ярмо. Наши народы – ваш и мой – слишком долго страдали.

За полчаса он вкратце рассказал мне о союзе, заключенном арабскими племенами, и от имени Нури Юсуфа попросил присоединиться к ним в качестве одного из их лидеров.


Той ночью я никак не мог уснуть. В голове моей крутились бесчисленные схемы, и, в конце концов, я совсем запутался. Наконец! Месть! Как хорошо я знал слабые места турецкой армии и куда нам лучше бить. До самого рассвета я изучал карты и составлял в голове самый оптимальный, с моей точки зрения, план действий.


Через пару дней на состоявшейся встрече шейхов обсуждались возможные планы действий. Я рассказал об отчаянном положении, в котором находилась турецкая армия и низком моральном духе офицеров и солдат. Мой план состоял в том, чтобы неожиданно и молниеносно атаковать их, ввергнув в панику.

Хаджи Саид одобрил мой план. Вскоре удалось убедить и остальных шейхов.


Из письма Нури Юсуфа Саркису Торосяну:

«…Паша умер около семи месяцев назад в Иерусалиме, не примирившись со смертью сына Мухаррема. Сразу после смерти паши его жена уехала с дочерьми в свой родной город Газа. Старшая сестра, Фериде, вышла замуж, а младшая, Джамиля, неизлечимо больна туберкулезом и прикована к постели. …После смерти отца Джамиля, которая уже тогда была очень больна, открылась мне, рассказав о вашей любви, и заставила пообещать, что я найду вас и приведу к ней. Капитан, я хочу выполнить данное мной обещание. Если вы сможете, не вызвав никаких подозрений, взять отпуск на несколько дней, сделайте это без промедлений. Шейх Хаджи Махмуд приведет Вас в безопасности сюда, а потом в Газу, к Вашей возлюбленной…»

Днем, вернувшись в лагерь, я пошел в штаб и написал специальное заявление на отпуск под предлогом того, что мне нужно навестить сестру в Алеппо. Заявление было подписано.

Переодевшись в арабскую одежду и взяв арабское имя, я пустился в путь к Иорданской долине.


Слабый голосок позвал меня по имени, и тоненькая ручка, прозрачная, словно крылышко бабочки, потянулась ко мне, затрепетала и снова упала на одеяло. Боже! Боже! Как может жизнь быть так жестока с человеком!

– Любимый, – прошептала она, – неужели это правда, и ты, наконец, пришел, и сейчас обнимаешь меня? Я так боялась, что смерть найдет меня раньше, чем ты. – Она пыталась сказать еще что-то, но начала кашлять, и на губах ее заалели капельки крови, а глаза наполнились болью.

Я умолял ее не разговаривать и, сжав в своих объятиях, рассказывал обо всем, что приходило мне в голову: о сестре, о родителях, о тайном заговоре, в котором я участвовал. Она уснула, и я был этому рад, потому что мне нужно было уходить. Меня ожидали в доме одного арабского шейха на совещании, посвященном предстоящим боевым действиям.

На другой день я вновь сидел рядом с Джамилей, поражаясь тому, как в ней все еще теплится жизнь. Когда прямо в саду подали обед, и мы сидели с ее матерью за столом неподалеку от нее, она словно бы озарилась.

Когда слуги убрали стол, а жена паши ненадолго ушла в дом, Джамиля закатилась в страшном приступе кашля. Потом она словно начала задыхаться, попыталась приподняться в постели и снова упала на пропитанную кровью подушку. Я помчался за помощью, и в сад выбежали слуги и жена паши. Я обнял Джамилю и поднял с подушки. Боль и ужас в ее глазах исчезли, и они снова засверкали, как звезды; ее веки медленно опустились, и она ушла – ушла, как уходит сон.

Ее похоронили на следующий день. И в небе сияло солнце. И ходжа читал нараспев текст из Корана. Я не помню, что происходило со мной с минуты ее смерти и до той минуты, когда первая пригоршня земли упала на ее могилу.

На пути к кровавой мести

Наконец я получил известие от шейха Нури Юсуфа о том, что час нашей мести уже почти настал. В ближайшие несколько дней планировалось совместное наступление английских и французских войск под командованием генерала Алленби. Арабская кавалерия была мобилизована и приведена в полную боевую готовность.

В это же время несколько английских полков и отряд армянских добровольцев[3] провели наступление, завершившееся полным поражением турок, в ужасном хаосе и панике бежавших к месту своей дислокации.

По телефону я получил приказ от начальника штаба оставить пост и начать действовать в качестве курьера между штабами. Но я уже был готов оставить пост в своих собственных целях. Мое сердце даже не дрогнуло. Я был спокоен, а моя месть – хладнокровна. Ничего ему не ответив, я перерезал провода.


Мы набрасывались на тылы турок, разрубая их сотнями и захватывая технику и продовольствие. Я уже не был человеком, а превратился в машину для убийства. Я убивал, потому что во мне самом убили жизнь, и мне больше ничего не оставалось делать.

Никогда еще месть не обрушивалась на жертв так безжалостно, как наказание, приведенное в исполнение арабами. За отступавшими турками тянулись реки крови.

За всю свою военную карьеру я не видел такой проницательности, боевой готовности, такой безрассудной храбрости и дисциплины, как те, что проявили эти всадники пустыни.

Вечером я встретился с Нури Юсуфом и остальными лидерами, которые принялись благословлять меня во имя Аллаха.

Я встречаюсь со своими братьями и вступаю во французский Восточный легион.

4 ноября 1918г в Дамаск поступили новости о том, что армянские добровольцы из Америки пришли к соглашению с Союзниками, по которому армянам должна была перейти турецкая провинция Киликия. Они двигались в направлении Бейрута.

Я попросил отпуск и, собрав отряд из восьмисот армянских добровольцев, покинул арабский штаб и направился в Бейрут. Кажется, я вновь ожил, когда арабы, провожая нас, оказывали нам воинские почести, а союзники прислали своих представителей, чтобы придать этому событию особую важность и торжественность. На протяжении всего пути нас радостно приветствовали жители арабских деревень, и весь наш поход, казалось, был бесконечным пышным праздником.

Мы прибыли в Бейрут, где нас встретила делегация армянских добровольцев. Я сразу же спросил, нет ли в легионе выходцев из Эверека.


Через некоторое время ко мне подошли двое молодых людей.

– Здесь есть капитан Торосян? – спросили они. – Он наш брат, и мы хотим его видеть.


Зато одно теперь я знал точно. Письмо, которое я отправил через американское посольство, дошло до них, и они сразу же рассказали обо всем своим друзьям и соотечественникам. В результате им удалось собрать почти две тысячи добровольцев, чтобы прибыть сюда и присоединиться к Союзникам. Это произошло летом 1917 года. Они высадились на Кипре и поступили на службу под французским флагом.

На следующий день мы с братьями отправились в Алеппо за Пайцар. Когда мы приехали, она… была мертва. Она умерла от печали и oдиночества. И от лишений, которые ей пришлoсь перенести. Братья не выдержали и заплакали, а я молча стоял рядом с ним и созерцая горе, которое чувствовал, но не мог выразить. У меня не было слез. Однажды в старом садике в Аравии я посмотрел в глаза, похожие на угасающие звезды. И в тот миг во мне тоже что-то угасло.

Я оставался в Бейруте почти два месяца, пока французский командир армянских войск Ромео не захватил Киликию. Несколько рот было направлено навстречу беженцам, чтобы обеспечить им безопасное возвращение домой.


Ближе к осени в поведении наших друзей и покровителей – французов и англичан – произошла заметная перемена, и я почувствовал, что уже давно затевается какая-то интрига.

Нескончаемые потоки турецких военнопленных выпускались на свободу. Неожиданно и без каких-либо объяснений британцы, охранявшие Айнтаб, Мараш, Килис и Адану, оставили свои позиции, передав их немногочисленному армянскому легиону.

Один из офицеров намекнул мне, что французы и турки заключили секретное соглашение, по которому, в конечном счете, Союзники полностью покинул Киликию.

Следующий ход, в котором мой народ играл роль беспомощных пешек, стал для нас еще большей катастрофой: французский губернатор Киликии ушел с поста, назначив своим преемником турка.

Горечь переполняла мой народ, ведь он верил, что полученные им обещания непреложны. Я также испытывал горечь, но не был удивлен, так как прекрасно знал предательскую природу дипломатии. Война создавала чудовищ, которые в сражениях проявляли себя героями, дипломатия же – игра шакалов. Я предпочитал сражаться.


Ночью я надел гражданскую одежду и пробрался в турецкий лагерь. Я представился Эмин-беем, капитаном артиллерии, и для убедительности показал им свои фотографии в турецкой форме. Меня провели к высокопоставленным офицерам.


От них я узнал, что дела турок обстоят весьма неплохо. Большая часть солдат намеревается вступить в армию Мустафы Кемаля. Союзники превратились из врагов в друзей, что неудивительно, ведь каждый из них хочет получить контроль над Турцией. Обеспечивая турок оружием и боеприпасами, они скорее согласятся оставить Турцию во власти турок, нежели уступят ее друг другу, потому что доверяют друг другу меньше, туркам.


На следующее утро я поспешил в Совет Армянского национального союза и рассказал о том, что мне удалось выяснить, предлагая план действий, состоящий и трех пунктов:

Мои предложения остались без внимания: я был военным, смотрел на ситуацию прямо, в то время как Совет состоял из богатых дельцов, ничего не понимавших ни в военных, ни в политических вопросах. Их волновало больше личное процветание, нежели тот факт, что Союзники предали их народ. Они упорно твердили, что находятся под защитой решений, принятых на Парижской мирной конференции. Я пытался объяснить, что нельзя использовать слова и решения вместо пуль, но все мои старания были тщетны, и я никак не мог убедить их, что над провинцией, словно меч, нависло чудовищное бедствие.

Больше половины армянских добровольцев из Америки уже давно поняли, что французы предали нас и, переполненные разочарованием и отвращением, вернулись в Америку.


На протяжении всего этого времени я со своими взводами оборонял маленькие деревеньки в предместье Аданы. Я чувствовал себя слабым и беспомощным. Я отчаялся и отпустил руки. Я устал. Устал от этой игры и решил уволиться со службы во французских войсках.

Турецкая партизанская война

На дворе стоял апрель 1920 года. Последователи Мустафы Кемаля устраивали беспорядки и бесчинства во внутренних районах страны. Теперь, став увереннее, турки зверски убивали и французских солдат, и, таким образом, предатели сами стали жертвами предательства.

После ухода из рядов армянских добровольцев я уже держал путь в горные районы вместе с пятнадцатью смелыми и решительными всадниками. Все они были исключительно меткими стрелками, отличными наездниками и превосходно говорили по-турецки.

Мы надели турецкую одежду, в которой могли, не вызывая подозрений, ходить по турецким деревням и распространять пропаганду. Я намеревался пройти как можно больше поселений, с тем, чтобы любыми возможными способами запутать турок и сбить их с толку, рассказывая страшные истории о силе и мощи армян и французов. Поскольку я не мог сражаться с ними, я надеялся таким образом заставить их опасаться нападения.


В конце концов, во мне погас последний огонек, и я устал от мести. Наши поиски были бесплодны, усилия – тщетны. Действительность придавила нас. И я решил отложить саблю и револьвер. Киликия перестала быть родиной армян, она превратилась в кипящий котел, где в крови моего народа готовились и перемешивались бесконечные заговоры и интриги.

Я сообщил солдатам о своем решении, попросив их напоследок отправиться вместе со мной в маленький городок Эверек.

Через три дня мы добрались до знакомой долины. Я не был печален. Я шел, чтобы утолить какую-то необъяснимую ненасытную жажду, даже не пытаясь ее объяснить. Я был зрителем, со стороны созерцавшим собственную жизнь.

Я подошел к угодьям, принадлежавшим отцу. Когда-то воздух в садах был полон благоухания фруктовых деревьев, а поля старательно обрабатывались и засаживались. Теперь от них осталась только голая бесплодная земля.

Я продолжал бродить по городу, сам не знаю, почему, ведь я не был сентиментальным. Не был. Все чувства во мне погибли.

Потом мы, не спеша и не теряя осмотрительности, вернулись в Адану. С каждой минутой мы все больше убеждались, что всякие надежды на возвращение армянам Киликии окончательно потеряны. Ежедневно провинцию покидало все больше армян. Они бежали, преисполненные печали, страха, горечи от крушения всех надежд.

Однажды французские власти дали мне понять, что мои действия после ухода со службы совсем не пришлись им по душе и доставили им немало беспокойств, в связи с чем они настоятельно рекомендуют мне уехать в Америку.

Я встретился с братьями, и мы сошлись во мнении, что дело окончательно потеряно. Ночью мы сели на корабль и покинули Адану. А над водой расстилалась безоблачная черная пелена неба. И в этой бескрайней черноте вспыхнула яркая звезда.

Eleonore Sarkissian

[1] Каймакам – глава уезда

[2] Наблус – город в Палестине

[3] Французский Восточный легион




ПОХОЖИЕ ПУБЛИКАЦИИ



Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.