Он принял правила игры и в семнадцать лет стал выступать в школьной команде по регби. Он не отличался габаритами, но был увертлив, и обладал способностью пронести мяч через открытое поле на большое расстояние. Ему нравилась игра, хотя он и не принимал ее всерьез, не сражался. Это же всего лишь игра, спорт. Через год-два их болельщики будут сидеть по домам либо офисам.
Когда же он напрягался, чтобы достичь цели во что бы то ни стало, то обнаруживал, что его пыл и самозабвение как бы лишают игру смысла. Он так увязал во всеобщей свалке, что игра уже не приносила ему никакого удовлетворения, и он неизбежно начинал ненавидеть команду соперников, а это было глупо.
Мальчики помладше, жившие по соседству, души в нем не чаяли, а ему доставляло удовольствие обучать их боксу и борьбе. Если он замечал, что кто-нибудь из ребят начинал злиться, тут же останавливал бой.
— Вот что, — говорил он. — Ты не должен ненавидеть соперника. Это спорт. И относиться к нему надо соответственно
Он считал, что если сумеет научить ребят боксировать без озлобления, то жить им на свете будет легче. Однако уже много раз он то из-за одного, то из-за другого попадал в передряги, которые в конечном счете заканчивались мордобоем.
Как-то вечером на веранде своего дома он беседовал с Рубеном Полом. Вдруг к ним с шумом и гамом подбежала стайка семи-восьмилетних мальчишек: их оскорбили. Рой Соммерс, выступавший на ринге Американского легиона, это он оскорбил их.
— Он обзывал нас грязными армяшками, — пожаловался со слезами в голосе восьмилетний Ара Джордж и заплакал.
— Кончай реветь, — велел ему мальчик постарше, — Каспар его проучит, Каспар заставит его взять свои слова обратно.
— Да, — всхлипнул другой.
Рубен Пол нашел все это очень забавным:
— Он сказал, что мы грязные, да? Ну а вы ответили ему, что мы такие же чистые, как он? Что мы, как и он, раз в неделю ходим в баню?
— Не в этом дело, — возразил мальчик постарше, — речь совсем о другом.
Замечания Рубена не показались Каспару заслуживающими внимания. Связываться с таким тупым, неотесанным типом, как Рой Соммерс, конечно же, бессмысленно, но слезы Ара Джорджа задели его за живое. Хоть он и не знал родного языка, в нем пробудилась древняя боль, разбуженная беспричинной ненавистью.
— Где Соммерс? — спросил он.
Мальчики ответили, что Соммерс ждет на пустыре, напротив аттракционов. С ним двое приятелей и женщина. И умолкли, затаив дыхание, глядя на Каспара: пойдет или не пойдет.
Они двинулись к аттракционам вниз по Сан-Бенито-авеню, а Ара Джордж, всхлипывая, поплелся домой. Он был напуган и не хотел видеть, что будет дальше.
— Не лезть же тебе в драку только из-за того, что малышня устроила переполох, — пытался урезонить его Рубен.
— Да, — признался Каспар, — меня наверняка здорово отделают.
Когда они пришли на пустырь, Соммерс, его дружки и женщина что-то пили, передавая бутылку по кругу. Женщина выкрикнула ругательство, и мальчики сказали:
— Вот, слышишь, Каспар?
Рубен попросил их держаться у края пустыря и велел им никого не обзывать. Их послушание и незащищенность вызывали в нем раздражение. Заурядность происходящего подавляла, и он совсем потерял голову оттого, что именно этой головою не мог придумать ничего разумного. Он взял Каспара за руку и объявил, что драться будет он.
— Ты в это дело не встревай, — сказал Каспар. Рубен в жизни ни с кем не дрался. Его язык был куда выразительнее и сильнее кулаков.
— Ты не в себе, — вразумлял его Каспар. — Ты ненавидишь их.
…Соммерс выразил удивление по поводу противника и уже предвкушал, какое неотразимое впечатление он произведет на свою подругу.
— Вы только посмотрите, кого они выставили против меня, — развлекал он приятелей, а те едва сдерживались, чтобы не расхохотаться. Затем он похвастался, что будет драться одной правой, что, принимая во внимание слабость противника, левая ему не понадобится. Но его соперник отверг фору, и они сняли пиджаки, закатали рукава, причем один из них делал это с откровенным намерением поразвлечься.
Бой начался очень неспешно, и Рубен почувствовал, что обязательно должен что-то предпринять, но его одолевали беспомощность и бессилие; в нем клокотала ненависть, и он не знал, как от нее освободиться.
Рубен проклинал себя за то, что не уродился таким же верзилой, как Соммерс. Мировая цивилизация перестала существовать. Превосходство основывалось на грубой силе и напоре, возобладало количество, а качество оказалось не у дел.
Непринужденно нанося удары, Соммерс входил в форму, у него явно было преимущество в силе и весе. Его противник время от времени осыпал его сериями ударов, впрочем, недостаточно сильных, чтобы вызвать сколь-нибудь серьезное беспокойство. И Соммерс смеялся в ответ и фыркал, продувая ноздри.
— Ты у меня получишь сейчас такую трепку, какой в жизни не получал, — объявил он.
— Убей его! — крикнула женщина. — Закати ему резню!
Рубен Пол трясся в бессильной злобе:
— Да, да, конечно, этим методом у них и определяется качество расы.
— Что он сказал? — переспрашивали друг друга мальчишки. — Каспар проигрывает?
Они потирали руки, не в силах ничем помочь другу.
Когда Соммерс нанес особенно сильный глухой удар, его дружки радостно загалдели:
— Так его, Рой. Будет теперь знать свое место!
Рубен онемел. У него не было слов выразить собственное состояние. Впервые в жизни ему захотелось совершить нечто физически зримое, раз и навсегда покончить с чудовищной нелепостью, которая была для него отрицанием цивилизации, отказом от истории, посягательством на саму жизнь. Он был зол на себя, но ему хотелось одного: остервенело размахивать дубиной, превратиться в разъяренное животное.
Мальчики, не в силах больше сдерживаться, выкрикивали ругательства, стараясь перекричать женщину. Раз она даже погналась за ними, и они разбежались. Самые маленькие заплакали.
— Мы вас вырежем, как турки, — приговаривала она, — порубим на куски на турецкий манер.
Эти слова словно полоснули Каспара ножом по сердцу — Бог с ними, с турками. Что с них взять? Они жили по соседству с ним, как братья. Он не держал на них зла. Но тошнотворный визг этой бабенки, гнусность и мерзость ее воплей оскверняли землю. Он решил, что у него нет выбора. Он должен выбить, выколотить из них все это, раз уж другого языка они не понимают. Он был в отчаянии из-за того, что ему не хватало веса, роста, мощи, чтобы выполнить задуманное как полагается.
Соммерс молотил его со злой радостью. У Каспара кровоточили губы и бровь. Затуманенное сознание рисовало картины падения в бездну с огромной высоты. Он работал кулаками что есть силы, и когда кровь хлынула из носа и брызнула из губ его противника, в нем затеплилась надежда: “Боже, дай мне хоть раз, один только раз доказать им…”
А потом он грохнулся, ударившись о землю, и все твердил про себя: “Что ж ты, идиот несчастный, позволил ему свалить тебя с ног. Ему!..”
Он услышал детские голоса, упрашивающие его подняться, увидел Соммерса. Тот стоял над ним в разорванной рубашке и тяжело дышал. Если он не ошибался, детские голоса твердили:
— Он устал, Каспар. Вставай, поднимайся!
Он не видел Рубена, но чувствовал, что и Рубен испытывает то же, что он. А когда до него снова донеслись вопли женщины, вскочил на ноги и вдруг ощутил, что его удары становятся все сильнее и сильнее.
Он опять упал. От боли в ушах пространство вдруг стало тяжелым и вязким. Казалось, из него, как из глины, можно что-нибудь вылепить, будь на то время.
Теперь его противник дрался в полную силу, раздосадованный, что позабавиться не удалось и вся эта затея обернулась изнурительным испытанием из-за невероятного упрямства маленького соперника. Один раз Соммерс каким-то непостижимым образом был сбит с ног и остался неподвижно лежать на земле. Женщина орала на него что было мочи. Мальчишки торжествовали. Соммерс медленно поднялся и рявкнул на свою товарку, поскольку развлечение было затеяно в ее честь.
Каспару казалось, что бой идет уже целую вечность и ему не будет конца. Все остальное в жизни перестало существовать. Он пытался убедить себя, что бой длится минут десять-пятнадцать, но в это не верилось. Бой стал средоточием всего: начала, конца, вечности. Густая тяжелая материя пространства гудела от его неистовства. Голова стала словно налитая свинцом, земля затаилась в ожидании.
Он падал много раз и каждый раз злился на себя все больше: сил оставалось все меньше. Поднимаясь на ноги, он чувствовал, как колотится у него в висках кровь, ноют кости и сам он вроде себе уже не принадлежит. “А я все равно буду заставлять себя подниматься, вечно, беспрестанно”.
Какое это было бы наслаждение погибнуть, какая логичная и достойная развязка. Они смеялись, смеялись над ним, ненавидя; слезы Ара Джорджа были слезами самой старой родины. Сердце Рубена истекало кровью. Мальчишки, молодая поросль древней виноградной лозы, умоляли Каспара подняться, продолжать бой.
Он встал уже в который раз, всхлипывая, в отчаянном порыве уничтожить эту ненависть, но руки больше его не слушались. Он подумал: вот если бы у него было хоть немного сил, если бы кости и мышцы стали послушными хотя бы на мгновение, если бы только… Но не мог, не мог. “О Армения, Армения”, — простонал он.
Соммерс был явно не прочь
воспользоваться представившейся возможностью прекратить бой.
— Ну, ты уже почти готов.
В его голосе отсутствовала прежняя озлобленность, а может, просто не было сил злиться. Его дружки вели себя тихо, помалкивали; малыши не хныкали, а женщину почему-то колотил озноб.
Когда они уходили с пустыря, в отношении Соммерса к своей подруге произошла перемена. Приятели даже были вынуждены держать его за руки из опасения, что он, чего доброго, ее стукнет.
Дрожащими пальцами Рубен стер кровь с лица Каспара. Мальчишки обступили их, притихшие, расстроенные и гордые своей причастностью к происходившему.
— Давайте, ребята, — сказал Рубен, — по домам, поздно уже.
Они так же молча удалились и не осмеливались раскрыть рта, пока не отошли на полквартала, а потом загалдели все разом, наперебой, не слыша друг друга.
У Каспара, похоже, был сломан нос, два или три ребра, не говоря о множестве синяков и ссадин. Он был очень недоволен собой, тем, что ему не удалось одержать решительной победы. Возвращаясь по Сан-Бенито-авеню домой, Рубен вдруг разрыдался:
— Господи, я не знаю, как мне быть, что делать со всем этим. Я не знаю, за что взяться, у меня опускаются руки. Я не могу допустить, чтобы так продолжалось дальше.
Он горько плакал, стыдясь самого себя, его боль и возмущение возносились в черноту космоса, освященные тишиной ночи.
Уильям Сароян – 1933 г.
