Алеппо – Армянский центр – Филип Марсден

Когда я вышел от Акопа, уже почти стемнело. Какое-то время я потерянно бродил по узким улочкам вокруг базара. Не в первый раз Армения приводила меня в растерянное, ошеломленное до онемения состояние. Меня преследовало видение — языки пла­мени и кружащиеся вокруг него, словно мотыльки, армяне; так же как и Акоп, они то притягивали меня к себе, то отталкивали. Вечер был на исходе, когда я добрался до ограды армянской шко­лы.

Я нажал на кнопку звонка, никто на него не откликнулся. Я кричал и бросал камешки в окно сторожа — никакого результата. Я был слишком измучен, разбит и доведен до отчаяния, мне не оставалось ничего другого, как, махнув рукой на все предупре­ждения, отправиться искать крова в отелях.

В двух отелях, увидев мой паспорт, мне отказали в номере. В третьей гостинице, поворчав, предоставили мне комнату. Я ле­жал на постели и бездумно следил взглядом за тараканами, бе­гающими по стене. В моем измученном воображении они превра­щались в танковые соединения на просторах Иракской пустыни…

Весь в поту, я очнулся от сна, в котором палестинские партиза­ны ломились в дверь. Я стянул с себя рубашку и пришел в смяте­ние, увидев на ярлыке у ворота буквы на иврите. Я покупал эту рубашку в секции готового платья для мужчин в универмаге, расположенном в западной части Иерусалима. Все тревоги и на­пряжение последних дней выплеснулись из меня. Опасаясь, что­ бы меня не приняли за агента Моссада, я оторвал ярлык и рвал его до тех пор, пока он не превратился в бесформенные клочки ткани.

На следующее утро я сел в автобус, идущий до Алеппо, и передо мной распахнулись просторы Сирии. На пространстве между Да­ маском, с его разновеликими нагромождениями, собранными в плотную кучу, и Алеппо линии горизонта сливаются с плоской равниной безликой пустыни. Ворота заперты, гомон базара и повседневная суета арабских городов остались за ними — и в мире вдруг стало тихо и спокойно. Мне вспомнилась тишина в Шададди два года назад, и мрачное молчание пещеры, и еще, до этого, — молчание холмов, окружавших равнину Харпута. Печать молчания лежала на массовом уничтожении армян — молчали турки, молчали армяне, молчала пустыня.

При мне по-прежнему была самодельная карта, которую мне подарили тогда в Алеппо. Только теперь она была дополнена множеством примечаний, и я собирался вернуться с ней в пусты­ ню севернее Евфрата. Но вначале мне было необходимо остано­ виться на какое-то время в Алеппо: несколько дней — на подго­товку, несколько дней — для встреч с теми, кто остался в живых.

В связи с массовым отъездом армян из Бейрута община в Алеппо значительно увеличилась. Теперь численность проживающих там армян возросла почти до ста тысяч.

Если Алеппо можно было считать чем-то вроде армянского центра, то сердцем его являлся отель «Парон». У основания широ­ кой, расходящейся на два марша лестницы дремала внушитель­ного вида охотничья собака золотистой масти. Время от времени горничная или кто-то из обитателей отеля должны были, прохо­ дя, перешагивать через нее, но собака даже ухом не вела. Я напра­вился к регистратуре, пройдясь по паркетному полу вестибюля, и, водрузив на стойку сумку, спросил Парона Мазлумяна («Парон» — это армянское «господин», восходящее к эпохе крестовых похо­дов, когда армяне приметили, что всем знаменитым французским именам предшествует слово «барон». Мазлумян был владельцем отеля).

— Каждый вечер в четверть одиннадцатого он приходит разо­браться с телексами.

Так что я написал ему записку, заказал номер и вышел в послеполуденный, залитый солнечной охрой город. Алеппо — более оживленный по сравнению с Дамаском город, более арабский и менее баасистский. Внешний край тротуаров заняли гуртовщики из пустыни в просторных одеждах из миткаля, внутренний — востроглазые торговцы, сидящие на корточках возле дешевых часов, зажигалок и разноцветных подставок с бесполезными ве­щицами из пластика.

В тенистой глубине улицы расположились кинотеатры. Афиши завлекали обычным набором: полуобнажен­ными телами, бандитами, увешанными оружием, и грубыми стражами закона. На одной афише были изображения безжиз­ненных тел повешенных, выглядевших словно тряпичные куклы, на другой манила розово-шифоновыми чарами Шехерезада, на третьей проносились монгольские орды. Я решился пойти на фильм «Город под названием „Ублюдок“ и заплатил пятнадцать сирийских фунтов за сидение в сломанном кресле.

Выдержал я первые десять минут, да и те ушли не на созерца­ ние экранной кровавой бойни, а на падения со сломанного кре­сла. Несколько мальчишек боролись на полу. Остальные, сидев­ шие группами, беззаботно болтали; доносились то пронзитель­ные голоса спорщиков, то выкрики одобрения, пока с экрана в зал несся грохот непрерывных автоматных и пулеметных очере­дей, на который собеседники не обращали никакого внимания. Все это было так знакомо.

За кинотеатром тянулся ряд мастерских под открытым небом, принадлежащих армянским механикам. Босоногий мальчик иг­рал на булыжной мостовой, гоняясь за тракторной покрышкой. Одноцветность помещений перекликалась с монотонными зву­ками ударов по металлу, и казалось, вся улица была поглощена одним делом — как можно быстрее вернуть к жизни разбитые машины. Вытянувшиеся в ряд мастерские напоминали палаты полевого госпиталя.

Я вспомнил, как издавна говорилось об армя­нах в Сирии, что без них и правительство рухнет — ведь Асад зависит от деятельности своей тайной полиции, а тайная поли­ция не может действовать без машин, а починить машину так, как это делают армяне, не может никто. Поблизости от того места, где устроились механики, находилась сводчатая галерея.

В ней укрылись фотостудии, многие из которых также принадлежали армянам. Мне как раз нужно было сделать про запас новые фото­графии паспортного формата для получения виз, необходимых для продолжения моих поисков, и я толкнулся в дверь фотосту­дии «Ереван», хозяина которой звали Геворг.

В фотографии, как и в ремонте машин, армянские изгнанники исключительно та­лантливы. Карш из Оттавы, подаривший нам портрет седого и печального Хемингуэя и вырвавший изо рта Черчилля сигару специально, чтобы разозлить его для того знаменитого портрета, где он похож на быка, родился в армянской семье в Южной Тур­ции.

В Бейруте я побывал в студии Варужана Сетяна, который быстро перебрал, демонстрируя мне, собранные в папке портре­ты официальных лиц: лидеров Катара, Абу-Даби, Бахрейна (не была представлена только Иордания, потому что у короля Хуссей­на был свой личный фотограф, армянин). У него в студии за по­ следние годы побывали четыре ливанских президента (двое из них потом были предательски убиты). А сделанные им фотогра­фии президента Асада были размножены и красовались в Сирии в кабинетах, на ветровых стеклах машин и почти на каждом углу. Фотостудия Геворга была коммерческой. Он подержал мой под­бородок в своей ладони и склонился за старомодным аппаратом, снимающим на пластину.

— Так, сэр. Очень хорошо… Не двигайтесь… Вы женаты?.. А хорошенькая подружка у вас есть?.. Очень… мило! — Вспышка озарила все ярко-белым светом — и дело было сделано.

Геворг начинал в пятнадцать лет лаборантом, проявляя плен­ ки в темной комнате. И отец и мать его остались сиротами в таком раннем возрасте, что не помнили, как они попали сюда. У них был один ребенок и не было денег. Когда ему исполнилось шестнадцать, Геворг взял в долг у одного американца тридцать долларов на фотокамеру.

Понятно, американец не рассчитывал получить назад свои деньги, у него и в мыслях такого не было. Но через пять месяцев Геворг неожиданно появился в отеле «Парон» я вернул американцу одолженную сумму полностью.

— Я привык работать в темноте фотолаборатории, иногда це­ лыми вечерами, но стал болеть, потому что слишком много имел дело с химикалиями. — Теперь у Геворга есть собственная семья, члены которой способны поддерживать его. — Позвольте, я по­ знакомлю вас!

Он созвал всех в студию.
— Вот. Это сын. Он занимается видеопрокатом по американ­ ской системе. Второй сын занимается видеопрокатом по европей­ ской системе. Моя жена. Она снимает мусульманские свадьбы.

— Почему вы не снимаете свадьбы?
— Джентльмену-христианину нельзя появляться на мусуль­ манской свадьбе.

— Почему?
— Его могут убить.
— А какими фотографиями занимаетесь вы?
— Фотопропагандой.
— Пропаганда? Для кого?
— Для всех: для правительственных служащих, для семейных людей. Я лично работаю для слепых.

— Для слепых людей?

— Да. Им нравятся фотографии мест поклонения. Я делаю фото­графии мечетей и святых мест.
— Но они не могут видеть ваши фотографии.
— Конечно нет… они же слепые.

Я вернулся в отель «Парон» к четверти одиннадцатого и нашел Григора Мазлумяна в его кабинете за чтением полученных за день телексов. Поскольку гостиничное бюро по обслуживанию туристов зачахло, телексный аппарат оказался в полном распоря­ жении армян Алеппо. Стала доступной Советская Армения, и ле­вантийская диаспора снова начала учиться сочетать два своих основных жизненных стимула — бизнес и родину.

Комната была с высоким потолком, в одном из углов стоял телексный аппарат, а на облупившихся стенах была развешана современная армянская иконография. Снежная вершина Арарата парила над головой Григора, на противоположной стене мону­мент в память жертв геноцида раскинул свои тяжелые пилоны над Вечным Огнем; над серым обшарпанным шкафом для хране­ния документов висела карта, на которой были обозначены гра­ницы старой Армении, перекрывавшие восточную часть Турции.

Григор нырнул в шкаф и порылся там. Он вынырнул оттуда с бутылкой армянского коньяка.

— Вы случайно не знаете немецкого? — спросил он, разливая коньяк в два пластмассовых стаканчика.

— Нет.
— Жаль. Шеф полиции дал моему сыну вот это письмо, которое ему прислали. Просил его разобраться, что в нем написано. Я немножко знаю немецкий, но письмо разобрать не могу. То ли про любовь, то ли…

Он тряс головой и бормотал что-то невнятное, пока искал ме­ сто, куда положить письмо. В нем было стариковское обаяние, только вот речь и все его движения были уж слишком медленны­ми и вялыми. Он был слеп на один глаз, вторым тоже видел неважно.

Свет раздражал его глаза, и надо лбом он носил козырек, выре­занный из старой коробки из-под стирального порошка: «ОМО — великолепная стирка, ОМО стирает до блеска».

Через несколько минут он закрыл учетную книгу, снял козы­ рек, взял в руки стаканчик с коньяком и приступил к рассказу.

История отеля «Парон», как и большинство армянских исто­рий, берет свое начало в Анатолии в последнее десятилетие де­вятнадцатого века. Это было тогда, когда бабушка Григора поки­ нула Харпут, чтобы совершить паломничество в Иерусалим. В Алеппо она остановилась в караван-сарае, где основными посто­яльцами были торговцы из пустыни и их животные. Отеля в городе не было. Поэтому она купила небольшой дом возле восточ­ного базара. Она была истинной армянкой и потому назвала его «Отель „Арарат“.

Ее сын перестроил дом с помощью архитектора-армянина из Парижа. С тех пор он почти не претерпел изменений. Все тот же паркетный пол, темного цвета панели и того же цвета двойная лестница; указатели на лестничных площадках все те же, от фир­мы «Лондон—Багдад. Симплон экспресс» (семь дней: безопасно — быстро — экономно); единственное, чего в отеле не сохранилось от прошлого, это несколько азиатских ландышей, когда-то тянув­ ших свои томные плети через весь вестибюль.

Во время Первой мировой войны отель был занят турками. «Какое шампанское вы подадите на вашу Пасху?» — спросил Аб­дулахад Нури-бей, печально известный своей жестокостью член Комитета по депортациям. «Пасха, — ответил Арменак Мазлу­мян, — начнется в день вашего ухода».

Когда они получили известие, что их выселяют, семье удалось избежать долины Бекаа с помощью матриарха семьи, бабушки Григора, заявившей, что восемьдесят детей, которых она привез­ла с собой, все, как один, приходятся ей родней.

Отель перешел в их собственность после войны, когда Сирия оказалась под фран­цузским мандатом. 20-е и 30-е годы были упоительными, отель процветал. Алеппо входил, как исключительная экзотика, в чис­ло городов Большого Тура, а отель «Парон» был единственным местом, где могли останавливаться туристы. У Григора был свой биплан, и он мог позволить себе поднимать избранных над пу­стыней, чтобы показать им развалины столпа Святого Симеона.

В отеле «Парон» останавливались Эми Джонсон, Диана Купер. В одной из комнат отеля Агата Кристи писала свой знаменитый детектив «Убийство в „Восточном экспрессе“; здесь останавлива­лась Королевская конная гвардия, и гвардейцы были объектом насмешек из-за того, что ходили по лестницам на цыпочках. В читальном зале можно было видеть обрамленную рамкой копию неоплаченного счета Т.Э. Лоуренса. Хотя теперь в Сирию приез­ жали немногие, но по-прежнему часть из них останавливалась у „Парона“.

Старый разжиревший Лабрадор протиснулся в дверь.
— А, Паша, — нежно заворчал Парон.
— Паша? Как турецкий правитель? — спросил я озадаченно. Но он засмеялся:

— Нет, никакой не паша! Порция… Шекспир… «Венецианский купец».

На следующий день Парон пригласил меня на ланч. «Так, что-нибудь простенькое» состояло из пяти блюд и растянулось почти до ночи. Наш стол на семерых был единственный сервированный стол в большой, отделанной панелями столовой отеля; официант, курд по национальности, был очень предупредителен, наливая каждому за столом из зеленого ковша, и суетился вокруг нас в безумно приподнятом настроении. Он только что узнал из радио­ программы Монте-Карло, что курды сбили три боевых вертолета Саддама.

Отрывок из книги Филипа Марсдена: Перекресток: путешествие среди армян Читать также: Глаза синие как озеро Ван – Филип Марсден, Пещера в Шададди – Сирия – Свидетель зверства турок, История армян – Это история выживания, Армяне в Венеции – Филип Марсден, Арарат во всем, что связано с Арменией, Армяне Кипра – Филип Марсден, Армяне Бейрута, Другая сторона армян Бейрута, Путешествие среди армян – Долина Бекаа, Хитрый ум на Востоке может быть только у армянина