Я стараюсь стать армянином – Уильям Сароян

Я стараюсь стать армянином вновь, а заодно помочь тебе и другим спорщикам собраться с духом и принять самое важное решение в жизни.

Нужно выбирать одно из двух: если мы армяне и если мы на самом деле свободны и независимы, то что же мы, Господи прости, делаем здесь? Давайте решать – мы все должны вернуться на родину, а если нет, значит, мы уже больше не армяне, и тогда нечего горло драть понапрасну.

– По-твоему, мы больше не армяне, если не вернемся в Армению! Ты это хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что три моих сына и говорить толком по-армянски не умеют. И ни читать, ни писать. Им не нравятся их имена: Вар-тан, Тигран, Гайк. Они называют друг друга: Уолт, Дик, Айк. Больше того – им не нравится наша фамилия. Фамилия Караденизьян, видите ли, слишком трудна для них. Моя фамилия, фамилия моего отца и отца моего отца. Какая-то полоумная учительница в школе заменила ее на Гарднер, с ее изящным ротиком ей трудно было произносить Караденизьян. И теперь их фамилия Гарднер.

– Что же ты за человек, если позволил своим детям отказаться от фамилии, от фамилии, которую носишь ты?

– У них есть мать…

– Она что, англичанка? Ты это хочешь сказать?

– Она армянка, но кончила школу в Маунт Холиок. С самого детства, Господи спаси нас и помилуй, и говорит по-английски, и пишет, и читает. Кто ее знает, может, она себя и вообразила настоящей англичанкой.

– У нее что же – светлые волосы?

– Рыжие, а глаза голубые. Ну, тогда точно, это у нее от англичан. От крестоносцев. Они на всех, с кем сталкивались, оставляли свою отметину. Теперь уж это от тебя не зависит. Придется смириться – ее сыновья, твои сыновья станут англичанами.

– Американцами, а не англичанами. Она все твердит: “Мы должны быть американцами. Это наш патриотический долг. Мы должны отдать нашей новой родине все лучшее, что у нас есть”. Что же тут поделаешь? Я как-то сказал сыновьям, что Армения, наконец, стала независимой.

Но это произвело на них такое же впечатление, как если бы я сказал им, что на винограде в саду зеленые листья. Они даже ответили не по-армянски. Они сказали: “Уи ар глэд, дэд”. Не отец, не гайрик, а “дэд”. И это все.

Я им говорю здесь же, при матери, а она стоит с этой своей маунтхолиокс-кой улыбкой, что они должны начать заниматься в армянской школе, учиться читать, писать и правильно говорить по-армянски, одним словом, готовиться к возвращению в Армению.

Мы же должны будем принять на себя ответственность за нашу родину! Но они все трое улыбаются, так же как их мамаша, и я от этих улыбочек сбежал сюда: здесь и накурено, и шум, и гам, а все-таки жив здесь еще армянский дух.

– Твоя проблема – личная, а не национальная.

– Все проблемы – личные, -вступается кто-то за огорченного отца. – Но они становятся национальными.

Проблема этого славного человека – это насущная проблема армян во всем мире. Должны ли наши дети быть армянами или американцами? И если случится, что мы уедем во Францию, – французами и так далее? Мы помним Армению, а наши дети нет. Значит, они должны меньше любить единственную страну, которую знают, чем страну, откуда их родители? Разве можем мы этого от них ждать? И сколько еще будем от них этой любви требовать?

– Но три ваших сына… Как, вы сказали, их зовут?

– Вардан, Тигран и Гайк.

– Да. Так вот вы сами сказали, они не только отказываются ехать в Армению, но даже ходить в армянскую школу.

– И называют друг друга Уолт, Дик и Айк, – добавляет их отец с отвращением.

– Да. Да. Уолт, Дик и Айк. И они предпочли фамилию Гарднер, не так ли? Ну вот, мы должны вычеркнуть их. Они больше не армяне, они – американцы. Они ничего не станут делать для Армении. Вопрос в том, что мы сделаем для Армении?

– А что мы можем сделать? Пить кофе, курить, играть в карты и разговаривать.

Мы не говорим, мы орем. Американцы ненавидят нас.

И так без конца, и я хочу понять, в чем же истина, понять не только Армению, но любую страну. И не только армян, но любой народ.

Во Фресно три кафе, и после войны я взял за правило каждый день заглядывать в каждое хотя бы на минутку. Все равно на моем углу никто не покупал газеты, и вообще я был не прочь избавиться от своей торговли. Мне вновь и вновь хотелось смотреть на этих стариков и слышать что-нибудь об их родине… нашей родине… Моей родине.

Кафе “Аракс” назвали по имени этой реки, но оно словно воплощало всю Армению. Оно было самое большое, шумное и людное из всех. Раньше в нем был просто склад. Его арендовали три партнера – теперь хозяева кафе, они собственноручно варили и подавали кофе.

Вдоль стены направо стояло двенадцать столиков для игры в нарды и карты. Столько же столиков – у противоположной стены, для любителей посидеть, покурить, выпить кофе и поболтать.

Здесь на каждом столике большой кувшин с водой и четыре стакана. В кафе продавался большими пачками золотистый измирский табак для самокруток – их предпочитали посетители кафе. Здесь можно было также купить наргиле.

Ни одна женщина никогда не показывалась в кафе, хотя никакого запрета вроде и не было. Они просто не ходили туда – так же, как не ходят женщины в городах и селах Армении. Видимо, считалось, что кафе создано прежде всего для того, чтобы мужчины могли поговорить без женщин. Мужчины шли в кафе, а женщины ходили в гости, угощали друг друга, шили, беседовали, и это скрашивало их жизнь.

Визиты в “Аракс”, “Еттем” и “Арарат”, находившиеся совсем рядом с моим углом, я оправдывал перед самим собой надеждой продать газету, хотя на самом деле никто у меня там газет не покупал. Но это не имело значения.

Время от времени кто-нибудь брал у меня газету и, просмотрев первую страницу, быстро перелистывал остальные, аккуратно складывал и возвращал мне, иногда кивнув в знак благодарности, иногда перебросившись со мной несколькими словами, а иногда с возмущенным видом, может быть, потому, что в газете ничего не написали об Армении.

Это не сердило меня. Наоборот, я был рад: у меня хоть есть предлог поболтаться здесь и послушать разговоры взрослых. Меня влекло в эти кафе, где собравшиеся шумно бранили друг друга, выкрикивали по-турецки очки, бросая кости, тасовали, сдавали карты, шлепали ими по столу.

Что-то здесь придавало смысл и значительность моему существованию, а может быть, помогало ощутить радость от сознания своей незначительности по сравнению с тем всеобъемлющим, в котором ты растворен, радость от того, что ты частица народа, его общности, его воспоминаний, борьбы и неудач; ведь даже неудачи исполнены бурной жизненной правды, которая не признает, отвергает неудачу.

– Это мы, – что-то говорило во мне. -И ты только посмотри, послушай нас, мы кажемся помешанными, кричим, как безумные, друг на друга, но это потому, что в нас все-таки бурлит жизнь. Потому, что все-таки мы – это сама Армения.

Но потом мне вдруг приходит в голову:

– К черту Армению. К черту наши безумные лица, нелепую злость и нелепое одиночество. Каждый за себя, и я за себя. Какое мне дело до этих посторонних людей, глазастых, усатых, вечно сердитых, беспокойных и недовольных.

Иногда я видел там кого-нибудь из родных. Кто-нибудь окликал меня, и мы улыбались, глядя друг на друга: я с восемнадцатью газетами, которые нужно было продать, и двоюродный брат моей матери Оваким, игравший в нарды. Или ее младший брат Арам. Или дядя Арама, младший брат отца Арама – Гарабет, чьи большие черные усы давно поседели. Когда мы сталкивались с ним лицом к лицу, он говорил неторопливо и отчетливо, как всегда:

– Вилли, мальчик мой, зачем ты приходишь сюда, в это сборище никчемных стариков? Ты не заработаешь и пятака среди этих бездомных нищих, этих разорившихся виноградарей, зубных врачей, позабывших, как выглядят испорченные зубы, адвокатов, не имеющих клиентов, редакторов, у которых нет никаких новостей для передовой, и ленивых рабочих.

И, поглядывая при этом на виноградаря, рабочего, зубного врача, адвоката, редактора, он добавлял:

– Каждый из них – это солдат без ружья, без родины, у него даже врага настоящего нет, если не считать самого себя.

Он запускал при этом руку в карман и вытаскивал пригоршню монет, чтобы отобрать одну для меня, заранее зная, что я не приму этого подарка.

– Нет? Ты не возьмешь полдоллара? – И, опуская деньги обратно в карман, говорил с гордостью: -Это, господа, мой племянник, сын Такуи – Вилли. Иди, Вилли, не обращай на нас, стариков, внимания. Забудь.

Но я не мог забыть их, и я не мог забыть то, что не могли забыть они, – Армению, на нашем языке -Гайастан, землю народа ‘Гай” -никогда не виданную мной далекую горную страну. Как могу я забыть эту страну из-за того только, что я случайно родился в Америке, в городе Фресно, штат Калифорния? И хотел я этого или нет, – эти старики и я были одно целое. И что бы ни было, а я – частица Армении. А в мои 12 лет я и думать не мог забыть себя.

И вот опять на улице, выкрикивая заголовки газет, разве не славлю я Армению и свое собственное имя!

Да будь я проклят, если я забуду! Будь я проклят, если я когда-нибудь смогу ее забыть!

Уильям Сароян: ФРЕСНО, КАФЕ “Аракс”

Источник: ARMENIA TODAY | Армения | Новости Редакция Вне Строк