Есть писатели, книги которых в самой юности и даже позднее, когда становишься старше, окрыляют тебя. Но когда потом, уже в зрелые годы, перечитаешь их вновь, то видишь, что они не такие, какими казались тебе в юные годы, что они наивны, как дети, и просты, хотя дожили до глубокой старости.
С Туманяном все наоборот. Вещи, которые когда-то казались легкой игрой слова, теперь наклоняются глубоким таинством мысли, обретают новые краски, чем дальше, тем больше удивляешься, что этот седовласый человек прожил всего пятьдесят три года, тогда как тебе, кому тоже уже за пятьдесят, все упорнее продолжает казаться, что Туманян был несравненно старше, что между тобою и им – огромное расстояние.
Есть еще и другое, есть видимость другого порядка. На днях один из моих знакомых, поглядев на пасмурное небо, сказал испуганно: ” Неужели плохая погода сорвет туманяновский юбилей? – и тут же добавил: – Не может быть, Туманян был счастливый человек”.
“Туманян был счастливый человек” – так кажется почти всем. Откуда же эта видимость ? От творений Туманяна, от его мироощущения, его философии, от всего его облика.
Туманян жил, пожалуй, в самое сложное, исполненное, по его словам, “горестями и кознями” пятидесятилетие нашей истории. Жил не где-то вдали, в Париже или Петербурге, а в самой гуще армянской жизни, под градом этих непрестанных “горестей и козней”.
Жил не только в своих поэтических строках, статьях и страстных выступлениях. Высокий, стройный, с белым полотнищем – знаком мира в руках, он то встревоженно мчался на коне по крутым дорогам Лори, чтобы утихомирить враждующих, нелепо восставших друг против друга разноязычных, но веками живущих рядом крестьян, а то, оцепеневший от горя, склонялся перед армянским католикосом, сообщая тяжкую весть о кровавой резне в Баку, то каменел в Ване на поле Абага перед сожженными и разрушенными селами, то, склоняясь утешал ютившихся у стен Эчмиадзина сирот беженцев.
Все это покрыло сединой голову Туманяна, изнурило его тело, ослабило легкие, но душа, душа осталась такой же мужественной, сильной, цельной, наполненной любовью и добротой к миру, к людям, мысль – зоркой, проницательной, устойчивой перед всеми бедами.
“Велико испытание и бедствие огромно, – писал он в 1915 году. – Но мы не позавчера появились на свет, нашему народу не впервые переживать такое. Это должен твердо знать каждый армянин и никто не должен произносить слова безнадежности и отчаяния, естественных в такой бедственный час.
Испытание, как бы оно ни было велико, мы должны перенести мужественно, подняться все вместе и единым усилием противостоять злобному врагу, тогда исполненные непоколебимой веры в ближайшее лучшее будущее, мы одолеем общенациональную беду”.
Вот таков мой Туманян, крепкий, сильный, мудрый и на удивление светлый, несмотря ни на что и ни на кого. Он учит меня ценить каждую минуту, измерять ее мерилом веков, провидеть глубину и даль явления.
Учит любить народ, любить трезвой и умной любовью, отличать народ от толпы, не поддаваться ее мгновенным толчкам. Он учит: как бы трудно ни было твое время, как бы жизнь твоя не была обременена и путь каменист, никогда не падать духом, оставаться любящей и верящей.
Туманян учит меня быть счастливой. ( Сильва Капутикян )
