Опубликовано: 9 августа, 2021 в 14:27

Армянский поэт Ваган Текеян

Текеян Ваган Мигранович — армянский поэт — родился в Константинополе. Путешествовал по Западной Европе, затем жил в Египте. В 1905 в Каире вместе с М. Кюрчяном основал журнал «Ширак», с 1915 издавал газету «Арев», с 1922 в Константинополе — «Барцраванк».

В 1901 в Париже был издан первый сборник стихов Текеяна «Раздумья». Опубликовал сборники: «Чудесное воскресенье» (1914), «С полуночи до зари» (1920), «Любовь» (1933), «Армянские песни» (1943) и др. Лирическая поэзия Т. — своеобразное сочетание символизма и романтизма.

Основа его творчества — мироощущение гонимого, обездоленного человека, критика буржуазной действительности, тоска по родине. Взволнованные строки посвятил армянской трагедии 1915 года. Приветствовал установление Советской власти в Армении. Автор романа «Если изволит господь».

Соч.: В рус. пер. — [Стихотворения], в кн.: Поэзия Армении с древнейших времен до наших дней, под ред. и с предисл. В. Я, Брюсова, М., 1916.

Тридцатилетие

Тридцать мысов лежат предо мною.
Мой корабль, паруса напрягая,
К ним спешит. А под ловкой волною
Пасть акулы зияет, пугая.

Старый парус в нелепых заплатах.
Руль кривой — повернуть его трудно.
Ради мысов зеленых, покатых,
Подновил я усталое судно.

Нас не тронули бури лихие —
Зыбь незримое делала дело
И проворнее грозной стихии
Разрушала мне душу и тело.

Я порою надежды лишался —
Несмотря на небесную ясность —
Тридцать мысов достичь… И решался
Мне предсказывать некто опасность.

Огибал я коварные рифы,
Но пришлось мне изведать и горе:
Растащили желания грифы,
Вера канула в темное море.

За любовью любовь умирала
На руках моих, медленно тая.
Грез попадало за борт немало —
Я над ними молитву читаю.

Лишь надежду растил я прилежно —
Я вскормил ее сердцем певучим.
И росла, и мужала надежда,
Разгоняя внезапные тучи.

С нею сам я царил над собою.
Только билась она безуспешно
С изнурительной странной судьбою…
Злые души сгубили надежду.

Она маялась в тягостной муке.
Уложил ее с горькой любовью
И сложил я бессильные руки,
И стою у ее изголовья.

Тридцать мысов лежат предо мною.
Беспокойна стихия живая.
И акулы плывут под волною,
Труп надежды моей ожидая.

Возвращение

Все в прошлом: город, краски сада
И часа ласка золотая.
И то, как ты прошла куда-то
Благословенно молодая.

Ты шла нарядна и надменна.
И не ступала — уплывала!
Как будто небо вдохновенно
Тебя для глаз наколдовало.

Иду с лицом отяжелевшим
Туда, где жил твой шаг и шепот.
Душа моя меня торопит!

Иду к шагам твоим ушедшим.
Где ты когда-то проходила,
Погребены навек светила…

Мне кажется, я жил давно

Мне кажется, я жил давно в Элладе,
Имел Сократа разум и обличье.
И тайну бога самого постичь я
Умел, разгадки сокровенной ради.

Вот лучшие ученики под сенью
Акрополя мне преданно внимают,
Вникают в речь мою и увлекают
Меня навстречу саду и цветенью.

Владею речью мудрою и краткой.
Душа моя в их взорах отразится!
Лиричны эти трепетные лица,
Как островки, омытые загадкой.

О, мудрость! Ты прекрасной и нетленной
Являешься в холмах мне сиротливых,
Ты в небе нежном, в юношах пытливых.
Они же — обновление вселенной!

Неважно, что камнями и хулою
Толпа меня встречает. Обреченный,
Испить я должен чашу смерти черной…
Ученики отторгнуты толпою.

О, мудрость! Преклоняю седину я
Перед твоей всезнающей улыбкой.
Она на горных склонах, в дымке зыбкой
И на земле живет, меня волнуя…

Башня

Чтоб душу защитить от злых ветров,
Чтоб волны лет ее не источили,
Пока был в силе я, пока был в силе
Построил башню — гордый, прочный кров

Над морем, под жестоким небом… В этом
Укрытии живет моя душа.
Не спит мой разум, душу сторожа,
И дверь закрыта перед белым светом.

Пусть волнами стучится белый свет.
Но с моря путника давно не жду я —
Ни для кого здесь места больше нет…

А если буря, с башнею враждуя,
Хлестнет волной и кинет мне предмет,
Обломок прошлого в нем разгляжу я…

Мачты

Всё мачты, мачты, мачты на домах —
Дома плывут без паруса куда-то.
То рябь, а то девятый вал и крах.
А тонкий шест — награда и расплата.

Свой курс у дома, выбор свой и след.
И пассажиры, кажется, в порядке:
Сидят — меланхоличен в окнах свет —
Средь рева волн, средь их гремучей схватки.

Я вверх смотрю на эту суету,
Шестов прогнувшуюся пестроту —
Их волны тупости и крови моют.

И к мачтам мудрости приник мой взор:
Людское око проколов в упор,
Пускай для высшего его раскроют.

* * *

Зима и злая стынь кругом.
И жизнь в ладу с календарем:
Короткий день и долгий холод.

Дороги голые. И голод.
Следов весны мы не найдем
При всем усердии своем.

Но, вопреки календарю,
Вчера была весна и лето…
Душа и тело помнят это…

А, впрочем, что я говорю!
Густые сумерки. Зима.
И на пороге — только тьма.

Память

Душа зовет своих усопших в эту ночь.
Возьми лопату. Память, вскрой могилы.
Не отвращу лица, не ринусь прочь —
Узреть ужасное найдутся силы.
Нет больше светлых душ, нет больше ясных тел,
Родных душе моей, любимых телом.
За них дыханье я б отдать хотел
И поменяться с мертвыми уделом.

Я встречу их сейчас, к груди своей прижму.
О, Память, не кори меня, не сетуй —
Дозволь мне неподвластное уму…

Глупец! Всплакнешь в их честь сегодня ты,
А я отдамся мукам жизни этой
И предпочту их страху пустоты.

Египтянка

Смуглый ангел, я ради красы твоей без сожаленья
Белых ангелов гордо покинул, стремясь к тебе жадно.
Перед аспидным светом твоим я стою в изумленьи,
Словно путник, в ночи разглядевший окрестность нежданно.
Мне так сладостен зной твоих взоров и гибкого стана.
Голос твой не утратит надо мной замечательной власти.
Запах кожи твоей я готов обонять неустанно
И погибнуть готов под песками зыбучими страсти,
Как тростинку от берега, оторву от земли я, лелея,
Твое тело прекрасное — унесу тебя вдаль, как святыню.
И душа будет в юном и жарком согласьи с твоею.
Мне все кажется: жили когда-то великие бог и богиня.
Был он бык — чернобок и упрям, — и была она белою ланью.
Сотворило тебя сладострастное их сочетанье…
Как священное чудо, почитаю тебя я отныне.

Ханум

В черно-матовом шелке, так волнующем ум…
И шуршание шелка слышно в поступи вешней.
Лира бедер звучит тихой музыкой нежной.
Следом — мускуса шлейф. Так проходит ханум.

И браслеты смеются на тонкой руке.
А в другой так надменно чернеет перчатка.
Под чадрою чело, под чадрою загадка.
А глаза под сурьмою — огонь в тайнике.

Под мостом пламенеет в закате залив.
Величаво проходит ханум над водою,
И залив, и сам город собой озарив…

Кто ты — женщина, дух под прозрачной чадрою?
Дух Полиса, ты вышла на миг из дворца
С неразгаданной страстью души и лица…

Декабрь

Снег все лепит, и кругом белым-бело.
И домишки в серебристых переливах.
И понурилось в раздумьях сиротливых
Среди стужи одинокое село.

Глинобитные лачуги все подряд
Стали мраморными — выступы пологи.
И разглажены ухабы на дороге.
И овчарки ослепленные скулят.

Утро сумерками серыми глядит-
Обнажился вдруг просвет, как рана, в тучах —
Робкий проблеск туче дальняя таит.

Снег не сыплет больше. Светит слабый лучик
В непорочность беспредельной белизны,
В замороженно-узорчатые сны.

Чу! Опять метет с небесной вышины…

Улыбчивые очи

На миг или короче —
А счастье вечно кратко —
Улыбчивые очи,
Зеленая загадка,
Мне в душу заглянули.
И что пообещали —
Любовь или загулы
Большой моей печали?

И золотую дверцу
Они открыли в сердце?
Иль смерть они пророчат?

Но сердце ноет сладко…
Улыбчивые очи,
Зеленая загадка…

Перевод c армянского Аллы Тер-Акопян Источник: armenianhouse.org




ПОХОЖИЕ ПУБЛИКАЦИИ



Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.