Говорят выжившие
Разница между трагедиями 1915 и 1922 года такая же, как и между Смирной и Измиром.
Все выжившие из этого ада свидетельствуют о хороших отношениях между армянами, греками и турками Смирны. Но даже здесь и в большинстве мест за пределами города эти этнические группы были сконцентрированы в отдельных кварталах и имели различные роли и функции в обществе.
До открытия армянских школ в окрестностях Смирны большинство армян говорило только по-турецки, а в некоторых случаях и по-гречески. Между ними был модус вивенди (временное соглашение), несмотря на дискриминацию и случаи преследования.
На самом деле, Айк Мессерлян из Афьонкарахисара повторяет широко распространенное мнение, что каждый год во время Курбан-Байрама (исламский праздник) турки похищали и убивали армянского мальчика.
По его словам, однажды турки убили единственного сына мужчины, чья жена родила ребенка после десяти лет брака. Отец ребенка сошел с ума, схватил пистолет и вошел в клуб, где открыл огонь и убил шестерых турок. Он сбежал в горы, а его жена нашла убежище в доме Мессерлянов.
По словам Анны Агагинян, в Афьонкарахисаре было смешанное население, и армяне за пределами дома вынуждены были говорить по-турецки. Даже церковные проповеди нужно было проводить на турецком языке, потому что всегда присутствовали турки из местной администрации, которые следили за действиями армян.
Ваган Аракелян из Манисы говорит, что во время массовых убийств 1895-96 годов турецкая толпа собралась на окраине армянского квартала и уже собиралась ворваться туда, но влиятельный турок по имени Бекира, который был в хороших отношениях с армянами, оказал влияние на мутасарифа (губернатор округа) и разогнал толпу.
Модус вивенди был разорван, и с началом Первой Мировой войны перемены в отношении к армянам стали очевидными. Турецкие подозрения в отношении неверных (гявуры) увеличились. Известие о насильственных действиях правительства против армянского населения империи отрицательно сказалось на межобщинных отношениях. Арест видных армян и обыски домов под предлогом поиска дезертиров из армии ухудшили ситуацию.
Отец Мальвинэ Ханджян был среди арестованных в Аксаре, недалеко от Манисы. Он был дантистом, который работал со своим турецким партнером. Позже семья узнала, что партнер оказал на него влияние, и он стал революционером. Примерно через месяц они получили известие о его смерти, вызванное отравлением в военном лагере. Мальвинэ вспоминает:
«Турецкий партнер моего отца пришел к нам домой и выгнал нас, конфисковав все наши деньги и вещи. Мы остались в крайней нищете, моя мама с четырьмя сиротами. Она начала работать в фруктовых садах, но заболела. Один за другим она отдала нас другим семьям. У нее не было выбора. Одна из семей усыновила меня и отвезла в Манису».
Семью Эдварда Папазяна постигла та же участь. Его отец был призван в армию, помещен в трудовой батальон, а затем убит. Его мать, хрупкая и больная женщина, осталась с пятью детьми, о которых она не могла заботиться. Ей пришлось доверить заботу о своих детях родственникам и знакомым. Эдвард, самый младший из пяти, был единственным, кто остался со своей матерью.
Несмотря на трудности войны, в нескольких местах недалеко от Смирны, таких как Афьонкарахисар и Назилли, массовых арестов и депортаций не происходило, и военные годы прошли относительно спокойно. Восстание местных турков против христианского населения произошло лишь в сентябре 1922 года, после триумфа кемалистов в Смирне.
Кристинэ Авагян, Онник Эминян и все оставшиеся в живых после пожара в Смирне помнят, как местные турки объединились с кемалистами и организовали грабежи и убийства. Они вспоминали, как турки вламывались в дома армян и греков, о варварствах, совершенных ими на набережной.
Большинство выживших утверждает, что турки подожгли армянские и греческие кварталы, чтобы изгнать оттуда христианское население. Так они объясняют причину поджога армянской церкви, внутри которой находились сотни беженцев.
Несмотря на правдоподобность такого объяснения, тем не менее, это просто способ облегчить боль, потому что нет никакого объяснения предательству доверенного турецкого друга семьи. Как это могло случиться? Загадка, оставшаяся без ответа, продолжала давить на и без того болезненные воспоминания.
Услышав известие о приближении сил кемалистов, отец Онника Эминяна решил перевезти семью из Сиврихисара в Смирну.
«Высокопоставленный чиновник турецкого правительства в Сиврихисаре, друг семьи, убедил моего отца не уходить. Он сказал: «Я лично гарантирую вашу безопасность». Мой дядя ослушался и убежал в Измир, взяв меня вместе со своей семьей. Позже мы узнали, что кемалисты арестовали моего отца, и мой отец покончил жизнь самоубийством, бросившись с окна второго этажа греческого отеля, которое было превращено в тюрьму. Турецкие прохожие застрелили моего умирающего отца, когда он лежал на улице. Мой старший брат и несколько армянских мужчин в Сиврихисаре —там было всего несколько армянских семей, остальные были греками и турками — были доставлены в Акшехир, где их заперли в церкви и подожгли. Выживший из Сиврихисара, которого мы встретили в Греции, сказал нам, что тот же турок, который уговорил моего отца не уходить, вошел в наш дом и убил мою мать, мою трехлетнюю сестру, моего пятнадцатилетнего брата и восемнадцатилетнюю девочку-сироту, которая жила с нами как член семьи… Будучи двенадцатилетним мальчиком, я пришел к выводу, что турки — животные, которые убивают».
Кампания кемалистов воодушевила местных турок, и с поддержки местной администрации они стали заниматься активной чисткой.
«То, что младотурки сделали с нами за два года, Кемаль сделал за пятнадцать дней», — заявляет Мальвине Ханджян. «Իզմիրի ջարդի պէս բան մը տեղ մը չէ եղած» (Бойня, подобная Измиру, никогда не случалась нигде). Пережитое запомнилось ей навсегда и сформировало ее жизнь как пережившей «величайшей трагедии на земле».
Насколько «истинно» то, что она с такой уверенностью утверждает?
Трехлетний период правления греков принес относительное затишье, и армяне, будучи под покровительством западных держав, чувствовали себя в безопасности. Однако устроенная силами Мустафы Кемаля пятнадцатидневная бойня напрочь разрушила эту иллюзию:
«Нигде не происходило бойни подобно той, что была в Измире».
Ваган Аракелян утверждает, что во время Мировой войны губернатор Измира Рахми-бей был в хороших отношениях с армянами. Он отмечает, что его жена общалась только с армянскими женщинами из высшего общества; эти женщины нашли возможность подружиться с женой Энвера, которая в то время была домработницей у Рахми. Жена Энвера пообещала вмешаться и вместе с мужем спасти армян Измира, и Ваган считает, что она сделала это.
Однако Ваган узнал, что около 240 армянских семей под видом «опасных» были сосланы, помещены в вагоны и отправлены в Афьонкарахисар. Остальные армяне Смирны были спасены. Эта история может быть искажена, и, возможно, Ваган слышал только слухи о жене Энвера и ее вмешательстве; в любом случае, эти слухи о возможной доброй воле турков показывают, что отношение к армянам Смирны отличалось от отношения к армянам из других мест.
Мальвине Ханджян считает, что армяне Смирны были спасены благодаря крупным взяткам и связям в Европе. Она считает, что Смирна был европейским городом, отличным от остальной части империи, и что турки не посмели бы полностью уничтожить армян, многие из которых были богатыми торговцами, имеющими тесные связи с Европой. Это чувство исключительности заложено в гордости, которую армяне Смирны испытывали к своему городу. Эдуард Папазян формулирует это чувство гордости, присущее многим, фразой:
«Если бы Константинополь пал, Измир смог бы восстановить его. Если бы Измир пал, Константинополь не смог бы его восстановить. Измирские армяне были богаты».
Когда бразды правления в стране взяли кемалисты, чувство исключительности армян Смирны стерлось в пух и прах: с нами не может произойти такое! А потом наступило более глубокое разочарование: европейские защитники не вмешивались! В течение первых нескольких дней миссионерские учреждения предоставляли убежище бегущим грекам и армянам, но после того, как вспыхнул пожар, миссии также были эвакуированы. Иностранные консульства игнорировали поступающие к ним многочисленные просьбы.
Каждый из собеседников хорошо помнит реакцию европейских и американских военно-морских командований. Их голоса передают степень их горечи, удивления, разочарования гнева…
Айку Мессерляну удалось проплыть длинное расстояние навстречу американскому кораблю в воде, полной плавающих трупов, но повернутый на него напор шланга с водой отбросил его обратно в воду.
Эдвард Папазян описывает похожую сцену, свидетелем которой он стал. Онник Эминян помнит, как прекрасное побережье Смирны или карап (лебедь), как его называли армяне, превратилось в бойню. Европейцы равнодушно гуляли среди жертв, снимая кровавые сцены. Многие выжившие утверждают, что ночью, когда все стихло, военные корабли включили свои прожекторы, и при этом свете турки могли продолжать грабить, насиловать и убивать. «Это было предательство по отношению к армянам, протурецкое поведение», — восклицает Эминян.
Арсенуи Вртанесян тоже говорит об этих зловещих прожекторах, освещающих берег, и о том, как турки похищали молодых симпатичных девушек. Мальвинэ Ханджян сердито вторит:
«Европейские и американские представители в Измире равнодушно проходили мимо, не обращая внимания на мольбы женщин».
И когда после нескольких дней страданий американские джипы приехали с хлебом и водой, Мальвинэ вспоминает, как жертвы кричали:
«Мы не хотим хлеба. Помогите! Спасите нас из этого ада».
Ваган Аракелян выражает искреннюю ярость, которая не утихает в течение шестидесяти пяти лет:
«Эти американцы! Почему они не помогли десяткам тысяч женщин и детей? Почему они не вмешались, чтобы положить конец зверствам в Турции?»
Выжившие депортации 1915 года
Армяне Смирны, ее пригородов и близлежащих городов, таких как Маниса, Аксар и Кркагач, были спасены от массовых убийств и депортаций во время Первой Мировой войны, но они знали о том, что происходило в других местах. Онник Эминян помнит:
«Я был маленьким мальчиком, когда мы узнали о зверствах. Я помню, как мой старший брат написал стихотворение на турецком языке — мы не умели читать и писать по-армянски. Стихотворение называлось «Խիղճ» (Совесть), и оно означало, что в турецком языке нет такого слова, потому что у турок нет совести. Наши родственники в Йозгате (откуда родом родители Онника) были депортированы в Дейр-эз-Зор и убиты. Моя тетя прислала нам фото с просьбой помочь моему отцу. Мой отец послал ей деньги, и она приехала с сыном. Они были единственными выжившими в их большой семье. Внешность моей тети шокировала меня, ее истории были ужасающими. Она рассказала нам, как солдаты окружили выживших депортированных в Дейр-эз-Зоре вокруг большой ямы, застрелили их и бросили тела в яму».
Армяне в городах и деревнях вдоль железной дороги были свидетелями, как депортированные из Бандирмы, Балыкесира, Акшехира, забитые в грузовые вагоны, по дороге в пустыню проезжали мимо. Вартануш Искендериан видела их на вокзале Эскишехир. Она вспоминает их печальные лица, «смотрящие на нас, и их отчаянные голоса, эхом отдающиеся на расстоянии»
«Պատմեցէք, պատմեցէ’ք բոլորին՛» — «Расскажите! расскажите всем о нашей судьбе, об ужасах, в которых мы живем, о страшной смерти, которая предназначена для нас».
В то время Вартануш не знала, что армяне из Эскишехира тоже в скором времени будут изгнаны. Она не знала, что выживет в концентрационных лагерях и, в конце концов, достигнет Смирны, чтобы снова пережить новые зверства.
Она говорит: «Я поклялась себе рассказать все, что видела». И она многое видела. Ее миссия — рассказать миру о том, что она не в силах забыть, о том, что изменило ее невинную жизнь хорошей матери и домохозяйки и превратило ее в вечно оплакивающую женщину, беспомощно борющуюся с прошлым.
«Я подпрыгиваю ночью от ночных кошмаров, которые вижу. Я не могу забыть», — восклицает она. И это не необычно.
В памяти выживших навсегда запечатлены картины катастроф, которые в любой момент могут выйти наружу. Шарлотта Дельбо (бывшая узница Освенцима, французская писательница — прим.) говорит, что ее личность раскололась на две части: на ту, что была во время болезненного опыта и на ту, которой она стала, вернувшись к нормальной жизни. Кошмары — это признак завершения раскола и победы старого «я» над сознательно принятым «я»:
«Во сне воля бессильна. И в этих снах я снова вижу себя: едва могу стоять…изможденная, пронизанная холодом, грязью, и боль настолько невыносима, как боль, которую я испытывала там, я снова ее чувствую физически, всем своим телом, и я чувствую, что смерть захватывает меня, я чувствую, что я умираю. К счастью, в муках я начинаю кричать, и этот крик пробуждает меня, и я изможденная выхожу из кошмара — я снова становлюсь собой, той, которую ты знаешь, которая может говорить с тобой об Освенциме, не показывая никаких признаков бедствия или эмоций».
Вартануш не способна так красочно описывать свои чувства, как Дельбо, но ее расколотое на две части «я» — это свидетельство ее тяжелого положения, продолжительного болезненного конфликта между настоящим и прошлым.
Некоторые выжившие, такие, как Вартануш Искендерян, говорят обо всем свободно. Нет необходимости подталкивать их к диалогу вопросами. Они рассказывают о каждой детали так, будто говорят о том, что произошло только вчера.
Впечатляет и память Айка Мессерляна, как и путешествие, через которое он прошел. Но является ли «путешествие» подходящим термином для такого? Афьонкарахисар был одним из мест неподалеку от Смирны, куда во время Мировой войны были депортированы армяне. Айку было двенадцать, и он помнит день, когда правительство приказало армянам уйти. Когда звонили церковные колокола, они собрались в церкви, чтобы набраться смелости для опасного путешествия без определенного места назначения.
Семья Мессерлян, состоявшая семидесяти девяти членов, держась вместе, но это длилось недолго. Убийство, голод и болезни унесли жизни многих. Айк, его родители и брат были единственными выжившими. «Путешествие» привело их из Афьонкарахисара в Конию и Тарсус, затем через горы Бозанти — в Катму, Дамаск, затем — в арабское поселение в пустыне, затем обратно в Дамаск, а затем после войны в Бейрут, в Мерсин, и снова в Афьонкарахисар.
Они вернулись, чтобы под защитой британских вооруженных отрядов восстановить остатки разрушенной жизни, но когда англичане отступили в Константинополь, из-за страха перед турками им пришлось снова бежать. Им удалось туда снова вернуться, когда город оккупировали греки, но ненадолго, так как греческая армия начала отступать.
В показаниях Арутюна Бздигяна приведено еще одно подробное описание мест, людей и событий. Армяне Назилли, родного города Арутюна недалеко от Смирны, были депортированы во время Первой мировой войны.
Арутюн вспоминает, что был четверг и что его отец взял его с собой в свою лавку на рынке в турецком квартале. Внезапно солдаты совершили налет на рынок и арестовали всех армянских мужчин. Затем женщин, детей и стариков отправили на принудительный марш.
Именно там началось тяжелое испытание Арутюна длиною в много лет: дороги пешком или в открытых вагонах в летнее пекло, в мороз. Бесконечная дорога на восток привела их к Денизли, Айербере, Ушаку, Шарки-Карахачу, Сиврихисару, Эрегли и глубоко в Анатолию — в Аксарай, конечную остановку этого длинного маршрута депортации.
Где-то вдоль дороги отец и сын нашли остальную часть семьи. Две отуреченные армянские женщины помогли им найти убежище в Аксарае, и семья осталась там до 1928 года.
Арутюну было всего восемь лет, когда начались депортации, но память о каждом месте, местные особенности, имена других депортированных, имена турок, которые помогли их по пути, и отуреченные армяне, которых они встретили, — навсегда в его памяти.
Арутюн говорит о них, все они задаются вопросом, что случилось с этими армянами, которые тайно сохранили свое имя и личность, какова была судьба, которая их ожидала, что случилось с поколением, родившимся после них.
Переведено с английского. Автор: Rubina Peroomian
Перевела Манан Аджамян. armat.im
