Из романа Хачика Даштенца “Зов пахарей”
Согорд находился в Хлате. Армяне и курды называли этот край Хлатом, а турки — Ахлатом.
От Сохгома я повернул на восток и пошел к Хлату, миновав села Азахпюр и Арагили Бун, что в Мушской долине.
Гнездо Аиста… Название этого маленького армянского населенного пункта на протяжении многих лет, переходя из уст в уста, превратилось из Арагили Бун в Алиглбун.
На краю села меня остановила какая-то старуха.
— Куда путь держишь, парень?
— В Хлат иду.
— В Хлат? В какое село?
— В Согорд, — ответил я. — Остерегайся песков Шамирам и воронок с мелкими колючками, лао. Странник-голубь за кормом пойдет, в западню попадет, — предупредила старуха и рассказала старую историю, случившуюся в песках Шамирам.
Правителем горы Немрут был некий спесивый, надменный князь. Однажды этот князь велел нагрузить караван верблюдов песком из Ванского моря и пригнать их на вершину Немрута, чтобы вознестись на небо, одним ударом меча повергнуть Бога и сесть на его место.
Отец небесный, рассерженный, обратил верблюдов в камни на том самом месте, где дорога сворачивает к селу Шамирам, а гору Немрут проклял и поразил громом — на ее месте образовалась гигантская воронка, из которой по сей день поднимается желтый пар.
Бесстыжий князь был наказан, а Господь, сжалившись, наполнил воронку холодной родниковой водой, чтобы землепашец мог возделывать свои поля.
— У бессовестного нет Бога, у бесстыжего — совести, — заключила старуха и ушла.
Несмотря на то что алиглбунская старуха предупредила меня насчет “каменных верблюдов”, я все же заблудился — чудом только меня не поглотили немрутские пески. Село Шамирам лежит в маленькой низине у подножья Немрута.
Рядом возвышаются четыре больших холма, а чуть подальше находится еще один, пятый, остроконечный холм; вытянув шею, он смотрит на Немрут. Ни дать ни взять верблюд.
А ну как сейчас эти пять окаменевших верблюдов поднимутся и пойдут на меня; у меня прямо мурашки по телу побежали, я ускорил шаги, чтобы быстрее попасть в Согорд.
Но вместо этого очутился на поле, усеянном колючками и сухим кустарником. Струящиеся из-под ног ручейки песка и бесконечные воронки так и затягивали.
И впрямь, я был в этих краях как странник-голубь — на каждом шагу меня поджидала западня.
Село Согорд располагалось на высоком склоне Немрута. Я нашел нужный мне дом и постучал в дверь.
— Кого ищешь? — спросили изнутри.
— Ахпюр Сероба.
— Тебе в горы надо идти, — сказали.
— И сам он, и Сосе в горах.
Потом они увидели, что я разут, кинулись обувь мне искать, ничего подходящего не нашли. А я что имел при себе, оставил у них, чтобы налегке шагать. Я только хлеба у них немножко взял и пустился в путь.
Бедный мой отец, откуда ж ему было знать, что его сапожник-сын останется однажды без обуви.
Я прошел мимо кладбища, которое было отделено от села каменной стеной, и стал взбираться в гору. На мое счастье, гора была покрыта синими цветами первоцвета и ласкающей глаз свежей зеленью.
Ахпюр Сероба я нашел в каменистой лощине Немрута сидящим на скале. Сероб был более крепкого сложения, чем Арабо, выше его и куда как лучше вооружен. У Арабо была всего-навсего простая берданка, а Сероб держал в руках мосинскую винтовку.
На нем был кожаный патронташ, перекрещивающийся на груди. Лицо смуглое, освещенное большими глазами. Голова обвязана серым платком, концы которого свободно болтаются.
— Что, пришел пташек посмотреть? — спросил Родник, смерив меня взглядом с головы до ног.
В те дни “пташками” именовали тех армянских селян, которые, взбунтовавшись, уходили в горы, — имея в виду их бродячий образ жизни.
— Нет, пришел сам пташкой стать, — смело ответил я и, вытащив из-за пазухи табакерку с табаком, протянул ему.
Не только Сосе, но и два брата Сероба, тоже землепашцы-ранчпары, и старший сын, убежав от султанского ига, обитали в горах. Воины Сероба были крестьяне из горных селений и долины.
Имена некоторых из них в первый день даже навели на меня трепет: Арюц Аваг, Палабех Карапет, Зулумат Ованнес, Кайцак Андреас, Лоло Аджи, Каркут Тадэ.
Оставшись на Немруте, я уже не расставался с “пташками” Родника Сероба, я и сам стал одним из них. Я вылавливал ежей в горах, чистил ружья товарищей, приносил для отряда хлеб и молоко — у пастухов брал.
Эти семь-восемь воинов всегда держались вместе, и Сосе тоже всегда с ними была. Иногда они группой исчезали. Я никогда не знал, куда они ушли, для чего.
Армяне-селяне частенько заявлялись в горы: “Сероб, хаснанские курды наше стадо увели, помоги нам”, “Сероб, Арабо нету, ты наш защитник”, “Учителя из Икны снова в тюрьму засадили, что делать, Сероб…”
И Сероб, землепашец Сероб, фидаи Сероб, всюду поспевал. Всем сердечную жажду утолял. Потому и прозвище было дано ему Ахпюр (Родник (арм.) — прим. перев.).
Однажды в февральский снежный день, когда мы находились в Согорде, воины султана вдруг окружили село. Искали предводителя повстанцев — Ахпюр Сероба то есть. Сероб взял винтовку и покинул село, чтобы не стать причиной погрома.
У него был белый балахон поверх одежды, и он спокойно пробирался по снегам. Султанские воины не поспевали за ним, потому что лошади по брюхо проваливались в снег.
Время от времени Сероб оборачивался и стрелял. Три всадника султана были убиты. Сероб поднялся на Немрут и глазами искал меня, а я с мешком хлеба за спиной уже сидел на вершине горы и спокойно поджидал его. Жандармы, решив, что Сероб погиб в окрестностях Немрута, убрались восвояси.
Мы с Серобом достигли кратера горы. Широкая горловина была в клубах рыжего пара: из кратера били горячие источники.
Когда уже все — и армяне, и турки, и курды — считали Сероба погибшим, герой Согорда вновь объявился в хлатских селениях живой-невредимый, и народ начал слагать о нем легенды и прозвал его Немрутским Львом. Имя это частенько встречалось и в курдских песнях и даже дошло до слуха султана.
