В сентябре 1901 года я посетил святой Эчмиадзин. За несколько месяцев до этого я был в Венеции и дорогой нам всем отец Гевонд Алишан возложил на меня приятный долг – передать привет Армянскому Айрику.
И вот я стою перед ним, целую его десницу, и сердце мое отчаянно бьется.
– Ваше преосвященство, – начал я, – счастлив передать вам привет от Гевонда Алишана.
– А, благодарствую. Значит, ты из Венеции? Когда ты там был? Ну, как поживает отец Гевонд?
– Да, ваше преосвященство, поехал туда я весной и несколько раз побывал у нашего Патриарха. Он стар и немощен…
– Жаль, жаль, – прервал Айрик, – а ведь мы сверстники. Я очень его люблю и всегда находился под сильным влиянием его творчества. Он меня вдохновлял.
– Да, он говорил, что вы всего на сто дней старше него. Он был рад слышать, что вы ездите верхом, общаетесь с народом. Такую вашу бодрость он объясняет тем, что вы спите под сенью Масиса, вдыхаете воздух цветущих армянских лугов и пьете воду из Аракса.
Айрик весело, от души расхохотался.
– Он завидует мне. Что ж, я распоряжусь, чтоб ему выслали горсть армянской земли, немного цветов и бутылочку воды из Ерасха.
Как я узнал после, Айрик действительно выслал Алишану все эти реликвии, но пока посылка дошла, дорогого Патриарха, к сожалению, уже не стало (это произошло в ноябре 1901 года).
– Ну что ж, добро пожаловать. Я лично знаю на Кавказе двух поэтов и очень их люблю. Один – наш учитель Ованнес Ованнисян, другой – Ованес Туманян из Тифлиса. А ты моложе их, потому-то и воспеваешь всегда только тучки, родники, розы да девушек…
Айрик весело и лукаво засмеялся.
– Долго ты пробудешь здесь? – спросил он.
– Несколько дней, ваше преосвященство.
– Вот и чудесно, заходи, побеседуем.
Я поклонился и вышел.
Всю ночь я был под впечатлением бархатного голоса, вспоминался мне орлиный взгляд старика. Казалось, я живу в патриархальные времена и мне довелось поговорить с одним из древних старейшин. В моем воображении Айрик всегда был окружен историческим, вернее, легендарным ореолом. С самого детства мечтал я узреть Васпураканского* орла (Прим.: Васпуракан – область в Западной Армении). Армянского Айрика, носителя чаяний и надежд нашего народа.
На другой вечер я был вызван через секретаря католикоса в патриаршие покои.
– Ну, садись, поговорим. Ты знаешь, я сам поэт, и люблю поэзию, а больше всего Гомера и Вергилия.
И четко, бодрым голосом стал читать на грабаре из “Илиады” и “Энеиды”. Его красивые глаза блестели молодым воодушевлением.
Я был как во сне, все происходящее казалось нереальным.
– Я подарю тебе кое-что из моих книжек. Ты их, должно быть, читал, но сейчас это принято – дарить книги с автографами. А ты презентуешь мне что-нибудь свое.
Айрик встал во весь свой величественный рост, вышел в другую комнату и принес мне “Время и раздумья” и “Дед и внук” – две свои книги.
– Это тебе на память от Айрика, – сказал он. С безграничной благодарностью взял я драгоценные дары и поцеловал его руку.
Он сел на диван, откинулся на подушки и, свертывая толстые папиросы, курил их одну за другой во все время нашей беседы. Рассказывал о Ване, о детстве, описывал различные события, свои путешествия. Я слушал восторженно, так красочно и своеобразно было это повествование. Речь его была пересыпана народными выражениями и поговорками.
Вспоминая забавные эпизоды из своей жизни, он весело хохотал, да так, что диван трясся под ним.
Вообще Айрик любил поговорить. Задавал вопросы, не дожидаясь ответа, продолжал рассказывать, смеяться.
Я пробыл в монастыре несколько дней и почти каждый вечер Айрик приглашал меня к себе. Когда перед отъездом, прощаясь с ним я сообщил, что наутро уезжаю, он сказал:
– Сын мой, не забудь всякий раз навещать Айрика когда приедешь сюда.
В январе 1902 года я вновь поехал в Эчмиадзинский монастырь, и возобновились удивительные наши вечерние встречи.
– Ну, с приездом. Соскучился ты по Айрику, а? И хлеб монастырский, видно, вкусен. Рассказывай, что хорошего, где ты побывал.
Я поведал о своих странствиях.
– Молодец, молодец, ты путешествуешь и пишешь одновременно. Я и сам так делал. Да, кстати, хочу сказать, что последнее время много пишу. Я прочитаю тебе кое-что, но только говори честно и прямо то, что думаешь. Тебе, наверное, кажется, что нельзя критиковать труды армянского католикоса? Вот, к примеру, наши монахи: в лицо мне говорят одно, а за глаза другое. Знай, что настоящему поэту пристало всегда говорить только правду сильным мира сего. Мир нас высоко вознес. Христу негде было приклонить голову, апостолы бродили босые, бездомные, а мы, их потомки, ныне живем в патриарших покоях. Об этом я и пишу.
Он встал, вышел в другую комнату, вынес тетрадь, сел, надел очки и сильным голосом начал читать. Вкратце суть была такова: автор отправляется на богомолье в монастырь апостола Фаддея, стучится в ворота: “Отопри, это я, твой преемник, нынешний владыка твоего трона. Апостол отвечает: “У меня нет трона, о каком троне речь? Я не тиран, не царь, чтобы иметь трон”. “Разве ты не знаешь, что трон твой находится в святом Эчмиадзине? И трон, и слуги, и богатство, и роскошные патриаршие покои?” “Наш господин Иисус Христос, – возражает апостол, – был бездомным и сам слуга людей. Ты не его ученик, уйди, я не приму тебя…”
Вот как закончилось в этой притче паломничество Айрика. Закрыв тетрадь, он от души расхохотался. В этом сочинении был весь Айрик с его демократической сущностью.
Он вручил мне свою рукопись и попросил, чтобы я прочел и сделал замечания.
То были нерифмованные белые стихи, впоследствии вышедшие в Египте под названием “Песни заката”, стихи, вылившиеся из-под пера восьмидесятидвухлетнего старца.
Вечером следующего дня, воодушевленный любезным приемом, я пришел к Айрику со своими замечаниями. Я сказал, что стихи длинноваты, язык их – смесь восточноармянского и западноармянского диалектов.
– Да, да, я и сам это заметил. Живу я на Кавказе, нахожусь под влиянием здешнего языка и говорю на смешанном диалекте. Что касается того, что стихи длинные, то причина тому – длинные ночи, – ответил он, – мне не спится, со скуки я прихожу в зал, закуриваю, пою и пишу, пока не придет сон.
– Позвольте спросить, ваше преосвященство, какие же песни вы поете?
– Шараканы, славословия, песни святых отцов – Шнорали, Кечареци, Петроса Кафанеци, Григория Ахтамареци и Багдасара Дпира. Кафанеци прекрасный песенник, но Наапет Кучак лучше него. А превыше всего – народные песни. Очень я люблю петь песни крестьян нашего Вана и Муша, им я обучился давно, у паломников монастырей Варага и Святого Карапета. Однако более всего мне по душе плач Хоренаци, я написал к нему музыку и сам его пою. Этот плач выражает судьбу армянского народа, его можно отнести к любому веку. Кажется, будто отец нашей словесности Мовсес писал именно в наши дни.
Он вспомнил вдруг Нарекаци и воодушевленно заговорил о красотах монастыря Нарек, озера Ван, прочел наизусть молитвы Нарекаци, рассказал его видение, ходящие о нем в народе легенды.
– Только девственно-чистая душа Нарекаци могла постичь Христа. Нарекаци создал для нас поэзию христианства. Так заключил свое слово Айрик.
На другой день я застал Айрика в прекрасном расположении духа. С ясным лицом он сидел на диване и читал книгу. Рядом сладко мурлыкал любимый кот Ваник.
– Садись, сын мой, поговорим, скоротаем вечер. – Выпив чашку кофе, он свернул толстую папиросу и заговорил:
– Ты тоже куришь, я видел, и знаю какое это удовольствие – закурить после кофе. Но знай, что при Айрике курить нельзя. Заметит кто-нибудь из братии и растрезвонит по всему свету, что армянский католикос разрешает курить в своем присутствии, – и Айрик залился добродушным, веселым смехом. – В утешение я подарю тебе мундштук из своей коллекции.
Он взял трубку, вырезанную из оливкового дерева, вручил мне. Потом рассказывал всякие истории, смешные случаи.
Хотя память его была на удивление свежа, он часто перескакивал с одного предмета на другой: рассказывал то о султане Гамиде, то о деревне в провинции Муш, поэтически описывал какую-то гору в Васпуракане, говорил о лондонских музеях, о Париже.
Все, чего он ни касался, было интересно по содержанию и красиво по форме. Из своего богатого прошлого, словно из легендарной сокровищницы, извлекал он драгоценные камни-воспоминания и воодушевлялся ими, они оживляли его. Он жил своим прошлым. Эти воспоминания были всей историей XIX века нашего народа, прекрасной Одиссеей.
Создатель ее и свидетель многих событий, он вел вас отеческой рукой в глубь армянской истории, в монастыри, на древние развалины, в европейские дворцы и на конгрессы. Как в калейдоскопе вы видели Масис и Мон-Блан, море Бзнунянц и Босфор, армянского труженика-крестьянина и курдского разбойника бека, Григора Отяна и Раффи, диких пашей и султана, Бисмарка и т. д. и т. п.
Я поражался его замечательной памяти, тому, как детально и красочно умел он описывать картины природы, города, архитектурные сооружения. Он, например, помнил высказывания людей 40-х годов, мог точно назвать день, когда произошло то или иное событие.
Выйдя из патриарших покоев, я подумал, что великие люди не старятся. Айрик любил задавать вопросы, касавшиеся новостей в науке и литературе – все это интересовало его. Однажды вечером он сказал мне:
– Ты слышал о немецком ученом по фамилии Геккель?
– Да, ваше преосвященство, он последователь Дарвина.
– На днях один из преподавателей семинарии рассказал о нем. Геккель подтверждает дарвинизм новыми вескими фактами, доказывает, что библейская история о происхождении человека – лишь миф, что человек произошел от животного. Я согласен с ним, ибо в человеке заложено многое от животного, Христос явился нам для того, чтобы бороться с этой стороной человеческой натуры, он хотел превратить человека, потомка животного, в божьего сына. Иисус прав, к этому мы должны стремиться – к тому, чтобы быть усыновленными богом.
Подробно рассказывать о мудрости Айрика, приводить его остроумные замечания, шутки, воспоминания не просто, это материал для большой книги. Мне посчастливилось встречаться с этим замечательным человеком не раз и многое услышать от него. Я привожу здесь лишь часть того, что узнал.
Он всегда с любовью принимал меня, лишь однажды разгневался и прогнал. Вот как это было.
В 1904 году в течение месяца я встречал Айрика несколько раз в Тифлисе, Александрополе, Эчмиадзине и, наконец, в монастыре Хор-Вирап. Увидев меня здесь, он воскликнул сердито: “Да ты преследуешь меня, сатана! Уйди сейчас же, с глаз моих долой!”
Я немедленно ретировался. Но уже вечером он вызвал меня и постарался сгладить впечатление от своей утренней вспышки.
– Сын мой, сегодня я был в плохом настроении, и ты попался мне под горячую руку. Я знаю, что любишь меня и не обидишься на несправедливое слово. На других я не могу сердиться, а тебя люблю и потому смело дал волю своим чувствам. – Потом, смеясь, добавил: – Много же ты путешествуешь, совсем как водоплавающие птицы Вана. Завидую тебе, ты молод, неутомим, это хорошо, продолжай в том же духе, изучай народ, иди в самую его гущу. Все сущее от народа, он велик, у него большое сердце, будь с ним всегда и ты тоже станешь велик сердцем.
Последний раз я видел его осенью 1906 года. Он был очень слаб и бледен.
– Болен Айрик, – сказал он, – недолго протянет. Что ж, много народу лежит под землей – фараоны, короли, герои, Хоренаци, Нарекаци, Виктор Гюго… а завтра и я лягу туда. Ты придешь в монастырь, увидишь могилу Айрика, поплачешь или нет, этого я не знаю, но, наверное, взгрустнешь обо мне. Другой будет сидеть на моем месте, уже не сможешь ты побеседовать и посмеяться с Айриком.
Томимый печальным предчувствием, я тревожно смотрел в его орлиные глаза, в них все еще светилось солнце, прислушивался к звуку его голоса, глядел на пожелтевшую, как старинный пергамент, руку…
Я понимал, что в последний раз вижу великого сына армянского народа. Я приник долгим поцелуем к его деснице и вышел.
Уверен, что до самой смерти неизгладимо сохранится в душе моей образ этого великого патриота.
Никогда не забуду я его взгляд, проникновенный голос, таким сильным было их воздействие на меня.
Не предаст забвению его и народ. Чем дальше, тем ярче воссияет память о нем. Из глубины веков будет глядеть он на нас, беседовать с нами на родном языке о заветных мечтах и бессмертных целях.
Не забудет его народ, ибо вышел он из сердца народного и шел к его сердцу.
Источник: armenianhouse.org Редакция Вне Строк
Фото: Մարինե Ավագյան Мысли великих… и не только!
