В свой рабочий кабинет я вернулся в подавленном и удрученном состоянии. Своим необдуманным поведением полковник Агекян в сущности нанес удар по важному делу.
Неужели трудно было понять, что разговор с человеком, добровольно изъявившим горячую готовность послужить интересам своего народа в борьбе против общего врага – Турции, не следовало начинать с обвинения его в том, в чем он категорически не считал себя виновным.
Разве это – платформа для объединения совместных усилий? Потом я зашел в кабинет начальника отдела и, не сказав ничего о случившемся, просто попросил его освободить меня, если можно, от этой весьма ответственной ноши. В это время позвонил Агекян и попросил начальника отдела зайти к нему.
Через некоторое время после разговора с Агекяном, начальник отдела вызвал меня к себе и сообщил, что он в курсе всего происшедшего и что мне, как включенному в военное мероприятие, было предписано «тянуть лямку» до конца. Тем более что на меня, как свидетеля конфликта, была возложена миссия сгладить возникшую напряженность.
В те годы в моем характере превалировали больше черты кадрового офицера-артиллериста, чем разведчика-оперативника. Поэтому я решил, что отступить военному человеку – пусть даже в необычном для меня деле – недостойно.
Я подумал, что, если и меня постигнет участь Агекяна, то хоть конфликтовать со мной будет сам Нжде, который, после всего, что я прочитал о нем, значительно вырос в моих глазах. У меня возникло желание пора-ботать с ним, пообщаться, найти подход к его исстрадавшейся душе.
Я осознавал, что с таким крупным мыслителем и вспыльчивой личностью, какой являлся Нжде, мне следовало бы вести себя максимально собранно и корректно, спокойно, но не беспечно, быть внимательным, но не заискивающим, идейно выдержанным, но не давить пропагандой, придерживаться максимальной естественности и как можно больше проявлять себя как армянин. Ибо Нжде, будучи опытным политиком, легко отличит истину от фальши.
Необходимо было учесть и большую разницу в возрасте. Ему тогда было 66, а мне – 31. Он был боевым многоопытным генералом, мыслителем, философом с громадным опытом жизни и политических сражений, а я – капитаном-фронтовиком, юристом, молодым оперработником с пятилетним стажем и несравненно меньшим общим и политическим кругозором.
Об истории и судьбе армянского народа я знал весьма поверхностно, судил о ней однобоко и во многом необъективно. Одним словом, мы были в абсолютно разных «весовых категориях».
Что ж поделаешь, тогда все мы в основном были такие… Но по отношению к Нжде мы, конечно, находились в несравненно более выгодном положении. Во-первых, с помощью слуховой аппаратуры мы круглосуточно контролировали его поведение в камере. Нжде об этом, несомненно, догадывался, но виду не подавал.
Фактор этот был весьма «скользким». Ведь он мог легко «вычислить» любой наш опрометчивый шаг, и тогда нам было бы несдобровать. Поэтому после каждого прочтения сводки о подслушивании мы должны были всесторонне проанализировать и отработать такую линию поведения, чтобы в беседе с ним не попасть впросак. 14
Отрывок из книги Ваче Овсепян: Нжде и КГБ Читать также: Гарегин Нжде в условиях заключения, Первая встреча с Нжде
Читать далее: Кем был писатель Ованес Деведжян
