Как обойтись человеку без солнца? Как забыть ему огонь? Я всегда любил солнце. Всегда обожал огонь. Во всех моих произведениях присутствует солнце. В течение лет я лелеял заголовок, под которым надеялся написать хорошую вещь: «Огонь в оперном театре». До сих пор я этой вещи не написал.
Огонь, мною подразумеваемый, был огнем искусства. Оперный театр как таковой принадлежал прошлому, устарел, но в Калифорнии имелись строения, служившие некогда оперными театрами и ничем больше, я слышал про них, а некоторые и видел.
К тому времени в них уже воцарилась молчание, они вышли из моды и потихоньку разваливались, так что огонь мною понимался и как огонь памяти. Поскольку эти строения были ветхие и деревянные, то огонь был и просто самим огнем, пожаром, искусство поглощалось пламенем и памятью о песне.
Шахмурадян и пел, и жил, подобно огню. Я слышал его пение только с пластинок и видел только его фотографии, хотя при мне он и приезжал во Фресно, по крайней мере однажды.
Его последний концерт состоялся во Фресно за год до того, как он скончался в Париже. Во всяком случае, в эти дни меня во Фресно не было, но о концерте я тем не менее слышал.
Он умер, не дожив до сорока. Я до сих пор слушаю его в записях, и для меня он остается одним из величайших певцов. Какое-то время он пел в парижской опере, но оперное пение было не для него.
Он был исполнителем песен Армении.
Голос у него был богатый, мощный, неисчерпаемый, как огонь. Он был простым парнишкой, родившимся в простой семье в городе Муше, в одном из трех городов Армении у озера Ван: троица – Битлис, Муш, и Ван.
В ученические свои годы я слушал его голос чуть ли не ежедневно. Не бывало, чтобы, включив проигрыватель, я не послушал Шахмурадяна. Это был величайший армянин из всех мне известных. Когда он пел, в его пении жила нация, пылала, светилась ее душа. В его пении выражались печаль, гнев, одиночество, гордость и нежность.
Эти пластинки – частица каждого армянского дома в Америке. Новая поросль, американцы начинают слушать армянские песни и музыку вроде как в шутку и для забавы, но очень скоро они обнаруживают, что никакая это не шутка.
Они начинают собирать пластинки Шахмурадяна и замечают скоро, что уже и сами поют его песни. Потому что в этих песнях огонь их собственных душ. Эти песни поет мой сын, человек, который может сказать своему отцу: «Бросил бы ты, па, все эти армянские штучки».
– Раз так, то почему ты поешь армянские песни? –
спрашиваю я.
– Не знаю, – говорит он.
Ну что же, значит огонь все еще не погас. В самом Шахмурадяне он кончился, но не погас. Были и другие певцы-армяне, но не было такого, как Шахмурадян. На мой взгляд, он прожил великолепную жизнь. Неважно, почему он умер и как, ибо мало кто умирает великолепно. Для большинства людей смерть так или иначе – жалостный конец, догорание бедного тела в огне заблуждений.
© Уильям Сароян
