Окончание. Начало читать здесь. Он приостановился, ожидая, что я сам сделаю вывод, но, поскольку я не проглотил эту наживку, продолжил, давая мне еще один шанс.
“Армяне, – произнес он, – не должны владеть Арменией, плодородными землями. Они не будут сами работать на них, даже для самих себя. Они хотят только обладать землей, как собственностью.
Они даже не станут заниматься организацией работ и развитием. Они отдадут землю другим в концессию. Они хотят жить на побережье, в городах, на ренту, прибыли, дивиденды и доходы от торговли в акциях и звонкой монете, созданных капиталом и трудом”.
“Таких людей очень много, – возразил я, – армяне не исключение”.
“Я вижу, вы все еще не ухватили мою точку зрения, – ответил он. — Действительно, есть множество других, кто хотел бы этого. Французская буржуазия идет в этом направлении, к этому склоняются наши английские буржуа, в особенности так называемый высший класс.
Это является их идеалом. Они бы хотели ничего не делать, но они не могут. Они безвредны. Они желают только тратить. И они тратят, как вы видите. Даже ваши евреи — транжиры, великие транжиры.
Но ваши армяне не будут ничего делать и не будут тратить. Они получают и хранят, они продают, но только чтобы снова покупать и получать больше и больше. Развитие такого совершенного, истинно коммерческого духа — это результат эволюции, а в эволюции различаются степени.
И армяне — это высшая степень. Я говорю вам, если когда-нибудь армяне получат возможность, если они будут владеть одним уголком земли, они завладеют всей землей и заставят работать все остальное человечество. Вот что знают и чего боятся турки, греки — и все, кто знает их”.
Он опять подталкивает меня сделать вывод за него. Я не хотел этого делать и вынудил его продолжать.
“Итак, – отпарировал я, – Армения — для некоего вашего союзника, некоего партнера британского капитала, а армян вы предоставляете нам, американцам. Прекрасно. Возникает два вопроса: что может ваш союзник сделать в Армении без трудовых ресурсов? И что, черт возьми, можем мы, американцы, сделать с армянами без Армении?”
“О, – сказал он, – есть и другие народы на Балканах, в Малой Азии, Индии и Африке — отсталые нации, действительно отсталые нации, которые будут работать. Они могут быть переселены в Армению. В трудовых ресурсах недостатка нет”.
“Итак, это разрешает для британцев практическую проблему, – сказал я. — А как насчет идеалистичекой, американской проблемы? Что мы должны делать с армянами?”
Он не ответил. Его британский юмор или дипломатическая осторожность, или что-то еще не позволили ему. Он пустился рассуждать об опасности для азиатских трудящихся или европейских капиталистов допускать армян куда-либо, где есть шахты и земли.
“Вы не осознаете, – заключил он, – какая трудная и деликатная задача управлять чужим народом”.
“Вы ошибаетесь”, – сказал я с негодованием и повторил мое обвинение в его незнании нас. “Вы неправильно информированы о моем народе, – заявил я, – как и, по-вашему, мы — о европейцах, турках, армянах и остальных”.
Я сослался на Филиппины, Кубу, Сандвичевы острова — все страны, которыми мы успешно управляли. И я напомнил ему, что мы имеем иностранцев всех мастей в самом центре нашей страны. Мы заставили работать даже армян.
Мы сделали нашу черную работу, заявил я, так же, как любое правительство на земле, не исключая британского, и чтобы убедить его в нашей практичности, я рассказал об иностранных рабочих в Новой Англии, на Юге, Западе, повсюду. Но я случайно упомянул наших аборигенов, американских индейцев.
Он тут же ухватился за это. “Вот оно, – воскликнул он. — Вот, что я подразумевал все время! Ваша политика по отношению к вашим индейцам — единственно возможная по отношению к армянам”.
Я был опрокинут, поражен. Я спросил, что он подразумевает под нашей политикой по отношению к индейцам, и он отвечал, что мы “истребили их всех — не так ли?”
Я смерил его с ног до головы, как некогда он. С наслаждением.
“Итак, – сказал я после долгой паузы, – вы полагаете, что именно это мы должны проделать с армянами — убить их всех до единого”.
“Нет, нет, нет, – поправил он. — Как вы, газетчики, неправильно понимаете и цитируете”.
Он вовсе не подразумевал истребление в качестве политики. Он знал, что мы не способны на это. Что мы должны делать? Он не сказал. Он кружил и кружил вокруг да около, это было утомительно. Но я проглотил наконец наживку. Он вынудил меня высказаться и не поправлял.
Он определенно не имел в виду, что мы должны сознательно и умышленно истребить армян. Ни в коем случае. Он всего лишь верит, что, перепробовав все прочие возможности, мы придем к этому. И сделаем это хорошо, не оставя ни Адама, ни Евы, которые могли бы зачать Каина.
“Но не вызовет ли это скандала?” — спросил я.
Он полагал, что нет. Он напомнил мне, что мы настолько идеалистичны и филантропичны, что можем делать все, что угодно, не теряя ни нашего идеализма, ни доброго имени.
“Разве был какой-нибудь скандал по поводу ваших индейцев? — спросил он. — И вы никогда не сомневались в вашей правоте.
Вы захватили часть Мексики, оккупировали Гавайи, взяли Филиппины и Пуэрто-Рико силами испанских армий, вы купили Датские острова и разместили ваших морских пехотинцев в Центральной Америке. Вскоре вы будете вынуждены восстановить порядок в остальной части Мексики.
И все же, – сказал он с восхищением, – я думаю, вы продолжаете ратовать за самоопределение малых наций. Вы — маленькая империя и вы предупредили нас в вашей Доктрине Монро, что собираетесь стать большой. И, несмотря на это, вы — антиимпериалисты. Вы воевали против германского империализма”.
“Вы также”, – сделал я выпад.
“О, это не одно и то же, – возвратил он выстрел. — Мы империалисты. Мы честно называем себя Империей и мы честно воевали за нашу Империю против германской. Но вы — вы воевали против империи за самоопределение”.
В этом что-то было, и он коварно выждал, пока я проникнусь этим. И когда я не ответил — а я не мог в ту минуту, — он продолжил:
“Я верю, что вы, американцы, можете сделать все, что угодно, и не будете осуждены ни миром, ни самими собой. В этом есть что-то очень значительное, очень полезное для мира. Это позволяет вам осуществить в Армении то, что нужно, – тщательно, постепенно и полностью, не пропуская ни одного армянина, и все без скандала, ни в малейшей степени не ухудшая вашего мнения о себе”.
“И, – поспешил он добавить, – кто-то же должен решить армянскую проблему. Мне видится некая поэзия, добрая политика в том, что самая идеалистичная в мире нация одержит верх над самой практичной”.
Что он мне подсовывал? Был ли это английский юмор? Я пристально посмотрел на него. Он и глазом не моргнул. Он опять имел раздувшийся вид. Это утомительно и рискованно — интервьюировать англичанина. Я вспомнил, что он может при желании отречься от интервью, и решил тут же подвергнуть его тесту:
“Как я понял, – сказал я, – мы, американцы, – коммерческая культура, как армяне, как все эти древние народы, которые должны быть истреблены”.
Он кивнул: “Они думают, что развивают бизнес, в то время как культивируют определенную породу людей — расу бизнесменов, зависящих от созидательного труда остальных людей, которые ненавидят их за то, что они всякого могут превзойти в торговле и жить не работая — трутни, паразиты, самые практичные люди с самыми христианскими манерами”.
— Вы, американцы, говорите хорошо, – сказал он. — Ни один англичанин не смог бы сформулировать что-либо так ясно.
— Если сейчас, в нашей современной, ранней стадии развития, мы можем, управляя армянами, видеть конечный продукт нашей культуры, если мы можем понять, что армяне сегодня — это американцы в будущем…
— Завтра, – поправил он.
— Тогда, – продолжал я, – мы должны в исступлении истребить их всех.
— Так, так.
— Мы должны убить всех армян, но для этого мы должны хотя бы предварительно попасть домой.
— Телеграф, – предложил он, – это быстрее.
— Телеграфировать домой, – согласился я, – предупредить об опасности пересечения практического бизнеса с христианским идеализмом. Слишком много идеализма и слишком много бизнеса могут испортить и то, и другое и навредить нам как нации.
— Так, так.
— Это может превратить великую процветающую Америку в Армению, которую Британия и Россия (в будущем) поделят надвое: одну часть — земли — для Англии, другую — людей — для России.
Он молчал. Я подождал, надеясь, что он уловит американский юмор. Он тоже подождал, но поняв, что я чего-то жду, заговорил сам.
— Ваша идея, – начал он.
— Моя идея! — взорвался я.
— Да, – сказал он. — Это идея. Это хорошая идея в теории, но по сути идеалистическая. Неужели вы верите, что американцы согласятся увидеть свою схожесть с армянами?
— Вы, англичане, видите, – отрезал я.
— Правильно, – согласился он задумчиво. – Мы видим значение армян для американцев, мы, английские империалисты. Но я сомневаюсь, что простые англичане смогут предвидеть свою судьбу в судьбе древних народов, которыми они управляют.
Я был совсем повержен. К счастью, он этого не видел. Его глаза были опущены. Он поднялся и проводил меня до дверей, оставаясь в глубокой задумчивости.
– До свиданья, – сказал он, – мне понравилась ваша теория. Это заманчиво. Боюсь, это не будет работать на практике, но пишите. Пишите осторожно, не слишком ясно, и, кстати, не цитируйте меня: я не сказал ничего, ничего…
