Заключительные десятилетия XIX-го века и рассвет XX-го века стали свидетелями значительных потрясений в Европе. Филип Мансель ловко описывает этот переход, сосредоточив внимание на знаковых городах Австро-Венгерской и Османской империй. В это бурное время появились мощные националистические идеологии, бросившие вызов давней космополитической идентичности таких мест, как Прага, Вена и Константинополь.
Разнообразный город Прага, уютно расположившийся между западной и восточной культурами, оказался в эпицентре ожесточенной борьбы между чешским и немецким национализмом. Поляризация была настолько выражена, что к 1890-м годам чехи и немцы создали различные культурные экосистемы, даже планируя отдельные посещения библиотек. Эскалация напряженности провоцировала регулярные уличные конфликты, приводившие к более масштабным волнениям внутри империи Габсбургов.
В других частях Империи между растущей волной венгерского национализма и существующей немецкой лояльностью устраивался замысловатый танец. Венгерские власти проводили политику «мадьяризации», агрессивно продвигая свой язык и культуру среди невенгерского населения. Этот националистический всплеск обострил мультикультурное сосуществование, спровоцировав беспорядки в таких разных по языку городах, как Вена, которая боролась со своим собственным стремлением к германизации.
Национализм не ограничивался границами Австро-Венгерской империи. Его волновые эффекты ощущались в Константинополе, плавильном котле культур и религий. Городские периодические издания были переполнены историями о националистических восстаниях, и тоска по отдельным национальным государствам начала затмевать единство, поддерживаемое общей османской идентичностью.
Этот сдвиг особенно был заметен среди армян, которые все больше считали себя независимой армянской нацией.
В этот период обострения националистических настроений Григор Одян, выдающийся армянский интеллектуал, получивший образование в Париже и проживающий в Константинополе, горячо выражал свою глубокую преданность своему народу. Для Одиана нация символизировала всеобъемлющую любовь, которая отражала самые сильные и самые врожденные человеческие эмоции — уважение и любовь к родителям, чуткую связь с братьями и сестрами и безграничную привязанность к детям. Важно отметить, что его концепция государственности была неразрывно связана с армянской общиной, а не с Османской империей в целом.
Это националистическое настроение также нашло выражение в конституции, предоставленной армянскому миллету в 1863 году. Этот знаменательный документ имел разные коннотации в армянской и османской точках зрения. Для армян это была национальная конституция, свидетельство их самобытности. Напротив, османы называли его нормативным документом для Армянского патриархата, отражающим их точку зрения на армян как на религиозную общину в пределах своей империи.
Конституция, учредившая два совета — один светский и другой религиозный — избираемые всеобщим голосованием, была отмечена как триумф городских гильдий и интеллигенции. Это означало серьезный сдвиг во власти, бросивший вызов традиционному господству церкви и влиятельных знатных людей, известных как амиры.
Несмотря на стремление султана Абдулмецида к тому, чтобы различные народы Османской империи ассимилировались и потеряли свою индивидуальность, подобно иммигрантам в Соединенных Штатах, это видение не оправдалось. Вместо этого, как показывают различные толкования конституции, отдельные идентичности этнических и религиозных групп, таких как армяне, только усилились, усугубив сложности этой эпохи, отмеченной ростом национализма.
Изложение Манселем этой преобразующей эпохи заключает в себе постепенное отступление космополитизма перед маршем национализма. Этот переход коренным образом изменил политический ландшафт Европы, обозначив закат великих многоэтнических империй. Он изменил культурную ткань таких городов, как Прага, Вена и Константинополь, и подготовил почву для социально-политических потрясений, характерных для ХХ века.
Виген Аветисян на основе статуса Mano Chil
