“В 1892г. мне посчастливилось познакомиться с Агаяном, к этому времени я уже прочел почти все его произведения – и то, что печаталось в книгах, и то, что появлялось в журналах. Нравились некоторые сказки, любил поэму “Торк Ангех”, наизусть знал стихотворения “Прялка” и “Воспоминание”.
В 1892г., будучи в Тифлисе, в конце ноября или в начале декабря, я навестил Ованеса Туманяна в канцелярии Кавказского армянского издательства. Ованес там служил, кажется, выполнял обязанности управляющего делами…
Часами мы беседовали и никто не мешал нам. В один из таких дней дверь конторы внезапно с шумом растворилась и вошел плечистый, богатырского роста человек с проседью в волосах, в теплом пальто, в валенках с калошами – я сразу узнал его по знакомому мне портрету: Газарос Агаян. Друзья горячо обнялись, поцеловались.
Туманян представил меня Агаяну. Тот с приветливой улыбкой протянул руку – моя потонула в его могучей ладони. Я смутился. Он сразу задал мне несколько вопросов об Александрополе, расспросил о своих старых друзьях.
Ованес, милый человек, читаю одну книгу, удивительную, чудесную книгу, собираюсь ее переводить. Это – поэма о Будде, называется она “Свет Азии”. Автор – англичанин Эдвин Арнольд…
Я с восхищением разглядывал Агаяна – здоровый, красивый, жизнерадостный, бурного темперамента человек. Казалось, из мира сказаний шагнул к нам, в нашу действительность, легендарный витязь-военачальник, храбрый горец-охотник или отважных вожак караванов…
Мысленно сравнивал Агаяна с Туманяном.
Оба представлялись мне людьми одинакового склада: яркие, колоритные. Даже в манере говорить было что-то общее. Гармонично дополняя друг друга, они создавали цельное представление о народном характере, силе и мудрости древнего армянского народа.
В марте 1898г. в Тифлисе вышли в свет мои стихи “Песни и раны”. Экземпляр книги я понес Газаросу Агаяну.
Старый писатель поправил очки, раскрыл томик, с улыбкой пробежал по дарственной надписи, листая, прочел вслух несколько стихотворений, потом обнял меня, сказал: “Молодец, и даровит, и умен! Говорю умен, потому что держишься правильного правописания.
Наши маститые профессора, ученые лингвисты не поняли необходимости изменений в орфографии, а вот молодой человек прекрасно это осознал. Молодец! Продолжай в том же направлении и со временем станешь большим поэтом”. Г. Агаян долгие годы вел страстную борьбу за усовершенствование армянской орфографии.
В 1899г., возвращаясь из ссылки, по пути я остановился на несколько дней в Ростове, а потом в Нахичевани, куда был сослан Агаян. Навестил писателя. Он жил там с женой, сыном и дочерью. Агаян только что поднялся после болезни. Закончил писать свою “Современную декларацию” и с воодушевлением читал мне этот трактат.
В 60-ых годах молодой Агаян жил в Москве, Петербурге, познакомился с произведениями Дарвина, Бюхера, Бокля, Чернышевского, Писарева, Налбандяна… И из этих разнообразных источников сложилось его особое мировоззрение – некая смесь социализма и христианства, демократизма и гуманизма, патриотизма и космополитизма – и вся эта идейная мозаика, выявлявшая его существо, легко просматривалась в новом сочинении.
Пока я был в Ростове, каждый день приходил к Агаяну, и мы обсуждали с ним тысячу и одну проблему. В центре наших интересов была проблема обновления мира и поисков счастья для всего человечества.
“Современная декларация” – мое завещание, мое кредо, – сказал он на прощание. Особенно сблизился я с Агаяном в 1900-х годах, когда был создан литературный кружок “Вернатун” (“Мансарда”). Мы часто встречались в доме у Туманяна, а иногда у Агаяна. В то время он был старшим среди нас, нашим литературным патриархом.
Агаян уже почти не писал художественных произведений, но всегда как отец искренно радовался нашим успехам. Мы его очень любили, прислушивались к отзывам, замечаниям. На вечеринках он по-прежнему пел про Кероглы своим зычным голосом, но к общей радости уже примешивалась печаль – увы, постарел наш любимый друг…
За революционными событиями 1905 года Агаян следил с юношеским восторгом, надеялся, что близок час осуществления его заветных чаяний, мечтаний. Вера в лучшее будущее в нем никогда не угасала.
Для Агаяна – оптимиста по натуре – скорбь и печаль были всегда кратковременными, преходящими переживаниями. Он не поддавался отчаянию, надежда и воодушевление его не покидали.
С величайшим вниманием следил он всегда за новостями литературной и общественной жизни, научными достижениями, открытиями. Встречаясь с людьми, жадно расспрашивал обо всем, что его интересовало.
Человек яркой мысли, увлекающийся, он был неутомимым мечтателем. И если жизнь развенчивала его мечты, он создавал новые и, как юноша, продолжал верить в их осуществление.
Ранимый по натуре, легко обижался. Но только на короткое время. Помню такой случай.
Будучи уже старым человеком, он участвовал в каком-то споре – с кем и по какому поводу, точно не помню. Полагаю, что спор мог идти о кандидатуре на пост католикоса. Я встретил Агаяна в день, когда его противники написали в газете что-то обидное в его адрес. Он стал мне жаловаться:
Омерзительна наша действительность, гадка, полна злых людей. Остается одно – уединиться, уйти от всех, исчезнуть, исчезнуть, исчезнуть!..
Через минуту Агаян развеселился, посветлел лицом, словно и не произносил только что никаких горьких слов.
Доверчивый, искренний, бесхитростный, он был превосходным товарищем. То, что другие прятали за семью замками, он чистосердечно выкладывал перед собеседником. Охотно рассказывал эпизоды из своей жизни, всевозможные приключения, анекдоты, нисколько не думая о том, что иные из них могут бросить тень на его доброе имя.
В нем была наивность детской непосредственности, он любил делиться с людьми своими мыслями и чувствами, ничего не тая – что на сердце, то и на языке.
В дискуссиях и спорах был невоздержан, непримирим, легко воспламенялся, но при этом чужд всякой злопамятности, никому не вредил, часто раскаивался в своем упрямстве, жалел противников, легко прощал, забывая обиды, недобрые поступки. Мстительность ему была абсолютно чужда. Его можно было легко успокоить, помирить даже с теми, кого он называл “заклятыми врагами”.
Подобно Прошьяну, он был бесконечно добрый человек. Как-то я рассказал Агаяну услышанное от крестьян Ортагеха (или Башгеха – не помню точно): речь шла о том, что вблизи села находились развалины древнего замка, принадлежавшего по преданию князю Прошу. Легенду эту подтвердил Прошьян, заявив, что замок некогда был собственностью его рода.
Знаю, – смеясь сказал Агаян, – не он один хочет быть князем над нами. И наш Ованес свою родословную ведет от славного рода Мамиконян. Стало быть, мы остальные происходим от их рабов? Раз такое дело, и я считаю, что веду свой род от Кероглы. Что ты думаешь предпринять, друг мой, со своей родословной? Поразмысли об этом!..
В июне 1911г. в Караклисе узнал я печальную весть о кончине Агаяна и поспешил в Тифлис…
В пути и затем в Турции долгое время с печалью возвращался мыслью к образу навеки покинувшего нас Газароса Агаяна.”
Аветик Исаакян. 11 марта, 1941 г. Ереван
No Na Αριστοτέλης: φιλόσοφος & Հայոց պատմություն
