В феврале 1896 года я приехал в Константинополь из Софии – с торжества присоединения к православию болгарского престолонаследника. Константинополь был ещё полон следов недавней «революции», как почему-то называли в городе только что пережитую бойню армян подонками мусульманского Стамбула, организованную полицией султана Абдул-Гамида, под охраною регулярных войск.
Я остановился в давно знакомом мне маленьком «Hotel de France», где хозяином был венгерец, и следовательно туркофил уже в силу национального происхождения. Не знаю, где теперь находится герр Франкль, ибо в 1901 году я не нашёл в Константинополе ни его, ни его отеля.
Но уповаю, что, нажившись до рантьерства, он обратился к карьере политической, потому что даже и между приезжими дипломатами посольства я почти не встречал более основательного изучения, более глубокого понимания и более тонкой чуткости в предвидении восточных дел, чем у этого интересного человека.
Повторяю: он был туркофил, как большинство европейцев, льготно обитающих и промышляющих в Пере 1 под охраною посольств, делающею совершенно незаметным местно тот деспотический режим, которым стиснуты не только страна, где они живут, но даже и кварталы самого Константинополя.
В Пере пред европейцем всё гнётся в кольцо; в Галате у мусульманской полиции только и забот, чтобы охранить франкскую буржуазию и промышленную мастеровщину от международного, но христианского хулиганства, что осело по береговым линиям Турции со всех стран света и, слиянием своим образовав странную расу левантийцев, хозяйничает в европейских кварталах больших городов, как в своих собственных вертепах; в Стамбуле европейцу, если он не англичанин, уже благоразумнее не удаляться за линии Старого Базара и Айя Софии, с площадью Гипподрома; а на азиатском берегу, в Скутари, и в англичан часто летят камни.
Так вот – даже туркофил, до глубины коммерческого сердца своего благодарный оттоманскому правительству за капитал, нажитый под его эгидою, и всею душой презирающий всяких болгар, армян, македонцев и младотурок 2 , которые дерзают поднимать голос свободы и даже оружие против благой власти его величества падишаха Абдул-Гамида, – даже он, рассказывая мне об ужасах истребления беззащитных людей правильно вооружённым и организованным негодяйством, не мог удержаться от слёз, – говорил, бледный, трепетный, потрясая поднятыми к небу руками.
– Это звери, синьор Алессандро, – воскликнул он: мы с ним всегда говорили по-итальянски, – это сущие дикие звери! Их надо держать в клетках на цепи … О! как раскается когда-нибудь – и, поверьте, скоро! – Россия, что позволила им ослабить свои цепи и выглянуть из клеток.
На русских стационерах офицеры дипломатничали, играя в молчанку, но прорывались хмурыми фразами недовольства и недоумения, зачем международная эскадра опоздала к страшным дням, когда могла прийти вовремя?
Зачем «Донец» простоял, молча, перед Топ Хане, когда малейшей демонстрацией в центре ветхого города, – в который, без дозволения турок, равно трудно войти и из Чёрного моря по Босфору, и из Средиземного моря через Дарданеллы и Мраморное море, но который совершенно беззащитен, как скоро в него вошли, и может быть обращён в прах несколькими десятками залпов, что туркам очень хорошо известно, – когда малейшею демонстрацией могли быть предотвращены тысячи жертв?
Было трудно сдержать на борту матросов, потому что они видели и слышали, что происходило на берегу, и рвались к вмешательству. Моряки с коммерческих судов, не связанные служебной дисциплиною, рассказывали события, конечно, с большею откровенностью. Самым страшным эпизодом бойни было ночное опустошение армянского квартала, где константинопольская полиция подозревала лагерь, так сказать, будущей армии армянского революционного движения.
Здесь работали уже не «сволочные люди», как выражался о хулиганстве наш юридический язык в XVII веке, но войска местного гарнизона. Сонных, ничего злого не ожидающих людей резали врасплох, как баранов, – без выстрела: пущены были в ход лишь приклад, штык, тесак и дубина с чугунным набалдашником – орудия молчаливые, но страшные в решительных и опытных руках.
Сдаваться на волю победителей, просить о пощаде помогало столько же мало, как и защищаться – голыми руками! Трупы грузились в старые каюки, хорошо заваливались камнями, увязывались верёвками и затем вывозились на Золотой Рог, где, подальше от берегов, пробоина в носу или под кормою опускала каюк на дно.
Затем, когда убийство утомилось брызгать кровью и мозгами человеческими, полиция стала топить живых людей. По крайней мере, десять человек на разных европейских судах константинопольского порта рассказывали мне, слово в слово и с одинаковым ужасом, как заря обнаружила им, – бессильно наблюдающим со своих палуб, лишённым какой-либо возможности вступиться, – эти трагические каюки, с которых, как куклы, падали в воду связанные по рукам и ногам люди, с заткнутыми ртами, и ряд полицейских каюков следил, чтобы никто не выплыл, и, если жертва не сразу шла ключом ко дну, но барахталась на поверхности, её добивали вёслами.
Нейтралитет держав, в том числе и нашего отечества, был соблюдён с такою строгостью, что некоторые армяне, всё-таки ускользнувшие от потопления, не были приняты европейскими шлюпками и, настигнутые преследователями, погибали на глазах тех, у кого напрасно молили защиты. Только французы не выдержали характера и кое-кого приютили.
Отрывок из книги Александра Амфитеатрова: Армянский вопрос Продолжение следует
1 Пера и Галата – кварталы Стамбула. Оба эти квартала Нового города, в отличие от турецких кварталов Старого города, были преимущественно европейскими, жили в них христиане. Азиатская часть города называлась Скутари. За бухтой Золотой Рог находилась Топхана, т.е. пушечный двор, примыкая с востока к Галате.
2 Младотурками называли себя с 60-х годов ХIХ века сторонники обновления политического строя в Турции. В 1889 г. они объединились в организацию «Единение и прогресс», руководящую роль в которой взяло на себя турецкое офицерство. В июле 1908 г. военное давление офицеров заставило султана Абдул-Гамида восстановить конституцию 1976 г. и окружить себя министрами-младотурками. Попытка Абдул-Гамида противостоять давлению лидеров «Единения и прогресса» окончилась его низложением и возведением на престол его брата Мехеммеда Y, который всецело подчинился военной партии, в частности, поднявшимся на политические высоты Энвер-бею и Талаату. Младотурки были у власти с 1908-го по 1918 г., с 1913 г. реально правил страной триумвират – Энвер, Талaат и Джемаль, которые, используя революционную фразу и атрибутику, на деле сохранили деспотию, угнетение национальных меньшинств, вплоть до геноцида.
