Исаак своего отца не видел, тот умер за два дня до его рождения. В споре за землю на берегу мелкой чистоводной речушки в прохладных лесах Лори его застрелил Ахмед, азербайджанец, работавший где-то в райцентре. Ахмед тогда сильно подсуетился, подключил все связи, и обошелся условным сроком.
Светлые, цвета небесной синевы, глаза Манука закрылись навсегда, оставив вдовой совсем молодую, робкую, пугливую, как лань, Астхик. На похоронах Астхик сидела с оканемевшим от горя лицом, с сухими глазами.
– Поплачь, покричи, полечге станет,- уговаривали женщины постарше, а она лишь еще туже, до боли затягивала черный платок на головек. После похорон Астхик прямо на кладбище охнула, схватилась за живот и осела на свежую могилу.
Через сутки, накричавшись и наплакавшись от боли, она родила сына. Прижимая к себе щупленькое, тепленькое, сморщенное тельце ребенка, она вглядывалась в его личико, узнавая своего Манука, его глаза, нос, губы..
Исаак рос любимцем матери и деда с бабушкой. Шумный, драчливый, живой, с огромными, цвета неба, глазами, он был единственной радостью в этом скромном, еле-еле сводящем концы с концами, доме.
Только иногда сжималось сердце у матери, когда видела она на улице Ахмеда, изредка приезжаевшего в село. По молчаливому уговору со свекром и свекровью на все вопросы Исаака об отце отвечали:
“Погиб.” Где, как погиб отец, мать не рассказывала, отмалчивалась или обещала рассказать, когда он вырастет. Страх за сына душил и сжимал сердце матери железной лапой.
Исаак узнал об этом сам, когда ему исполнилось одиннадцать.
В жаркий летний день он пулей влетел в магазин и врезался в высокого, смуглого до черноты, мужчину с иссушенным лицом и тонкими усиками.
– Ах ты сукин сын,- схватил он мальчика за шкирку, чуть не порвав ему рубашку,- под ноги смотри, а не то пристрелю тебя, как отца твоего. Понял, щенок?
Исаак вырвался, посмотрел прямо ему в глаза:
– Понял.
Дома он выпытал, буквально вытряс, всю правду у матери, та, захлебываясь слезами, хватаясь за сердце, рассказала Исааку о гибели отца. Исаак слушал молчал, закусив до крови губу и сжав до синевы кулаки.
– Сынок, держись от него подальше, очень тебя прошу, иначе он и с тобой что-нибудь сделает. Обещай мне. Ты у меня единственная радость, если с тобой что-нибудь случится, я умру.- умоляла мать, хватая сына за руки, за плечи.
– Обещаю.
Исаак полез на чердак, где хранилось дедова винтовка и коробка с патронами. Каждый день он выходил к окраине села и ждал. Выжидал, сидя в кустах, крепко сжимая оружие. Ахмет появился через три недели.
Гарцуя на лошади, он стремительно приближался к селу, когда дорогу ему перерезал мальчшика с взъерошенными волосами, огромными синими глазами, сжимая в руке обшарпанную винтовку.
– Слезай.
– Ты, что, рехнулся, щенок? убери ружье.
– Слезай, я тебе говорю,- мальчик направил на него ружье, – слезай.
Ахмед спешился и направился к Исааку.
– Отдай ружье.
– Не подходи.
Исаак взвел курок.
– На колени. Ну.
– Ах ты, щенок, надо было вас всех тогда прикончить.
– На колени.
Было что-то в этом взгляде, таком юном и жёстком, что Ахмед опустился на колени.
Исаак приставил винтовку к его груди, там где билось сердце.
– За отца не отомстили ни отец, ни братья, отомщу я.
Мальчик спустил курок. От силы выстрела его откинуло назад, а Ахмед свалился на дорогу.
Не оглядываясь назад, мальчик зашагал прямо к участковому.
Одиннадцилетнего Исаака осудили и отправили в детскую колонию. Когда срок закончился, он лишь на один день вернулся в село, погрузил нехитрый скаб на грузовик, приобнимая мать, посадил ее рядом с шофером в кабину, и уехал в Иджеван. В село они больше не вернулись. Arm Soleil
