Опальный казахстанский олигарх и оппозиционер Мухтар Аблязов провел во французской тюрьме больше трех лет. В пятницу, 9 декабря, Аблязов вышел на свободу после того, как Высший административный суд Франции, Госсовет, отменил решение правительства о его экстрадиции в Россию.
Фото: RFI
Анна Строганова встретилась с бывшим главой БТА-банка в Париже и поговорила с ним о том, как он прожил эти три года за решеткой и что собирается делать дальше.
Вы вышли из тюрьмы неделю назад. Как вы чувствуете себя на свободе впервые за три года?
Очень хорошо. В тюрьме я каждый день минимум по два часа занимался спортом. Два раза в день, утром и после обеда, звонил своим родным. Я постоянно имел доступ к информации о том, что происходит в мире. Писал посты на Facebook — обычно не меньше двух статей в день. Так что я нахожусь во вполне боеспособном состоянии.
То есть у вас нет ощущения отрыва от реальной жизни?
Отрыв безусловно есть. Все-таки я более трех лет находился в таком состоянии. Есть отрыв от политической и от деловой жизни. Ведь активно я в ней не участвовал. У меня не было контактов с моими друзьями и партнерами. Но в остальном я хорошо владел ситуацией о происходящих в мире политических процессах.
Что вы сделали первым делом, когда вышли из тюрьмы?
Я вышел уже после десяти вечера. Часа за четыре до этого я подумал, что я выйду, хотя мне никто еще не сказал, что уже было решение, но по каким-то косвенным признакам я это понял. Психологически я уже был готов (к выходу), правда, испытал определенный шок, когда журналисты наставили меня камеры.
Я немного растерялся, потому что думал, что будет только адвокат. Я даже не предполагал, что меня приедут встречать мои близкие родственники. Поскольку было поздно, я позвонил самым близким людям, пока мы ехали в такси. Поделился своей радостью.
Стало ли для вас неожиданным это решение Госсовета отменить подписанный экс-премьер-министром Манюэлем Вальсом приказ о вашей экстрадиции в Россию?
С точки зрения юридической логики, логики процесса, я вообще удивлялся тому, что я делаю в тюрьме больше трех лет. А ситуацию я оценивал 50 на 50. Судебная система была глуха и слепа. Фактов, подтверждающих политическое преследование (было много).
А в соответствии с требовании международной конвенции (об экстрадиции) судебная система Франции обязана была изучать политическую составляющую.
Мы предоставили этих доказательств огромное количество. Не говоря о том, что я имел политическое убежище (полученное в Великобритании. — RFI). Конечно, все, что происходило, вызывало у меня колоссальное недоумение.
С другой стороны, я думал о том, что Франция сама участвует в экономических и политических санкциях против России. Сама постоянно заявляет о нарушении прав человека в России. Как в этих условиях говорить, что Россия выполняет все международные конвенции? Это вызывало у меня огромное недоумение.
Я знал, что уже вышло обращение ООН о том, что экстрадиции быть не должно (спецдокладчик ООН по вопросам пыток Нильс Мельцер призвал Францию не экстрадировать Аблязова. — RFI.).
Я знал, что есть решение рабочей группы ООН с возражениями по поводу моего задержания. Поэтому я считал, что даже если будет принято решение о моей экстрадиции, у Франции нет юридических инструментов, чтобы меня держать: они обязаны меня выпустить. Кроме того, я не сомневался, что мы выиграем это дело через Европейский суд (по правам человека).
Как вы для себя объясняете противоречие между позицией Францией по России и тем, что Манюэль Вальс не увидел в деле политической составляющей, когда подписывал в прошлом году приказ о вашей экстрадиции?
Я считаю, что это было огромное политическое лобби, как России, так и Казахстана. Как два партнера по Евразийскому союзу они действовали вместе.
Кроме того, если проанализировать историю взаимоотношений Франции и России, Советского Союза, эти союзнические традиции достаточно глубоки. Это сильные политические и бизнес-связи. У крупных французских компаний есть огромные инвестиции в Россию и в Казахстан. Так что здесь не было ничего личного, просто бизнес.
Выйдя на свободу, чувствуете ли вы себя в безопасности здесь, во Франции?
Я не могу сказать, что я уверен в том, что не произойдет нападения. Но в таком состоянии я живу уже давно. Психологически я готов к тому, что нападение на меня может произойти неожиданно, в любой день.
Во Франции я чувствую себя в большей безопасности, чем это было в Англии, где на меня были нападения.
Конечно, я предпринимаю меры, чтобы себя защитить. Эти меры я предпринимал в любой ситуации. Когда меня посадили в казахстанскую тюрьму, хорошо зная [президента Казахстана Нурсултана] Назарбаева, я ожидал, что это нападение произойдет буквально завтра. И я готовился к этому. Без паники, потому что паника не помогает. Мне помогали люди — даже в тюремных условиях.
В Англии судья спрашивал меня: «как же так, вы находились в тюрьме, и если угроза существовала, почему вас не устранили?». На самом деле, сделать это не так просто. Ведь любой убийца хочет остаться неизвестным.
Если бы вас экстрадировали в Россию до решения Европейского суда — а такое могло бы быть, мы знаем прецеденты во Франции — что бы там, по-вашему, с вами произошло? Готовились ли вы к экстрадиции?
Я, конечно, предполагал, что такое возможно. Мне известны эти прецеденты. Я считал, что с вероятностью 99% я был бы убит. Вопрос только в сроках. Мы обсуждали это с моими близкими родственниками и адвокатами. Возможно, я прожил бы месяц, но не более года.
Но, повторюсь, я был к этому готов. Я живу в таком состоянии уже 16 лет, я сам выбрал это направление. Безусловно, я готовил к этому своих родственников. Говорил, как им нужно жить без меня. Конечно, это было очень сложно.
Какой у вас сегодня юридический статус?
Решением Госсовета Франция отказала в моей экстрадиции, и я полностью свободен. Пока я не являюсь резидентом Франции, но мы сейчас этим занимаемся.
Что происходит с вашим делом в Великобритании?
Это был гражданский иск со стороны казахского банка (после национализации БТА-банка в 2009 году новое руководство обвинило Мухтара Аблязова в мошенничестве и хищении около $5 млрд. В 2012 году лондонский суд приговорил экс-банкира к 22 месяцам тюрьмы за неуважение к суду, поскольку Аблязов не выполнил предписание суда раскрыть информацию о своих активах.
Сам бывший глава БТА-банка после этого решения суда покинул Великобританию. — RFI.), которым я владел. Я сам и мои адвокаты, мы все время говорили, что это и есть политическое преследование.
Мы говорили, что за казахским банком стоит правительство Казахстана и конкретно президент страны. Но эти доказательства не были изучены. Судья говорил, что это отдельный предмет спора. Политический фактор не воспринимался в полной мере.
За то время пока я, скажем так, отсутствовал в Англии, так получилось, что эти доказательства стали сами вываливаться в огромном количестве. Переписки, ведение переговоров, то, как они организовывают процесс в банке, пытаясь показать, что банк независим.
Но люди, которые жили в странах бывшего Советского Союза, прекрасно понимают, что в таких условиях не может хозяйствующий субъект действовать самостоятельно. Тем более, что вчера он (банк) был мой. Что это он вдруг, как живой организм, поменял свою позицию?
Кто-то его дергает за ниточки. Были очень странные вопросы: как это так, что Назарбаев, не будучи акционером банка, может принимать решение за банк? Мне судья такой вопрос задавал.
Это был настолько неестественный вопрос, настолько отражающий непонимание судебной системы и тех процессов, которые происходят в наших странах. К счастью, сейчас у нас есть все факты и мы будем их консолидировать.
В Великобритании заморожены ваши активы?
Мои активы заморожены по всему миру. В Англии активов у меня нет. Просто это сделано по решению английского судьи. Я должен был исполнять это решение: не пытаться забрать эти активы и так далее. Но фактически они разграблены казахской стороной. Соответственно, теперь я буду регулировать это судебными исками.
То есть сейчас ваша цель — разморозить и вернуть себе эти активы?
Да. Я буду бороться за эти активы или, во всяком случае, за компенсации.
Каковы ваши политические намерения?
Политические намерения у меня следующие: добиться ухода режима. Добиться того, чтобы к власти пришли демократические силы и были проведены свободные выборы. Изменить конституционный строй — отменить президентскую модель, создать парламентскую республику. Именно парламент должен избирать премьер-министра, и парламентское большинство должно управлять страной.
Срок присутствия депутатов в парламенте должен быть не более четырех лет. Это моя политическая позиция, и я собираюсь бороться за ее реализацию. Буду искать сторонников и добиваться того, чтобы нынешняя власть не просто ушла, а чтобы ее привлекли к ответственности.
То, что они коррупционеры, узурпировавшие власть, известно и понятно всем. Фактов тысячи и тысячи. Нужно провести честный и открытый суд и посадить их тюрьму, чтобы диктаторства в нашей стране не было никогда.
Насколько по-вашему такая борьба возможна из-за рубежа?
У меня уже есть опыт. Когда я вышел из тюрьмы, я два года активно занимался политической борьбой, находясь в Москве (В 2002 году казахстанский суд признал Аблязова виновным в злоупотреблении служебным положением и приговорил к 6 годам тюрьмы.
Однако в 2003 году Аблязов был помилован и вышел на свободу в обмен на обещание не заниматься политической деятельностью. — RFI). Фактически там был создан политический штаб. Он был относительно скрытый. Режим знал, что за многими процессами стою я, и в сентябре 2004 года на меня была совершена попытка покушения на убийство.
Затем происходили события в Грузии и Украине. Мы изучали их опыт — каким образом организуются такого рода протесты. Мы готовились организовать то же самое в Казахстане, тем более, что эксперты и политики, в том числе в России, говорили: «следующий на очереди после Украины будет Казахстан».
Мы понимали, что (в Казахстане) будут фальсификации на парламентских и других выборах. И, как в Украине, мы собирались выйти с протестами и вывести людей на улицы.
Сейчас это тем более проще, потому что сейчас значительно больше коммуникационных технологий. Тот же Facebook. В то время не было даже Skype. А самое главное, что сейчас никого не нужно убеждать в том, что это нелегитимный режим.
Я анализирую состояние общества — стоит только выставить материал на Facebook, на него будет бурная и однозначная реакция против власти. То есть людей фактически не надо агитировать, их нужно просто организовать.
Вам не кажется, что Facebook-пространство и реальное пространство — это разные вещи? Что Facebook-революции не всегда соответствуют революциям реальным?
Facebook — это не революции, а отражение настроения людей. Для меня это сигнал. Ну и потом, я живу не в пустом пространстве — у меня есть друзья, родственники, мои сторонники, с которыми я поддерживаю контакт. И вывод однозначный: режим воспринимается как преступный на всех уровнях, не только в Facebook.
То есть вам кажется, что общество готово к смене власти в Казахстане?
Да, я считаю, что наше общество созрело. Людям просто надоел один и тот же человек. Факты воровства членами его семьи открыто публикуются. Люди прямо говорят: «мы устали, мы хотим другого, мы хотим справедливости». Безусловно, основная масса в Казахстане так же, как и в России, не представляет, что такое демократическая страна, но они хотят справедливости. Они понимают, что так нельзя, так плохо. Этого достаточно. Автор: Анна Строганова
