День 17 октября начался совершенно обычным образом, по какой-то причине в школу я не пошел, и, наспех позавтракав, выскочил во двор погонять в футбол с ребятами. Отец с утра ушел на работу в киностудию, мама — в театр, репетиции там начинались в 11 часов.
В последние годы Исаакян, проснувшись, не сразу вставал с постели. Он лежа выпивал небольшой стакан кофе с молоком, заедая сливками или бутербродом с сыром, чуть перекусив, читал минут 10-20, снова засыпал на часок и только потом вставал. И тот день не стал исключением.
Когда он выпил кофе и снова собрался заснуть, наш водитель Вардгес заехал за бабушкой, чтобы вместе отправиться на рынок… Дома убиралась домработница, репатрианка из Румынии тикин Србуи. Бабушка с Вардгесом уехали на рынок, а я отправился играть в футбол.
Но буквально через несколько минут я упал, легко поцарапал руку и решил зайти в дом и помазать ранку йодом. Пузырек с йодом находился в книжном шкафу в спальне деда. Я приоткрыл дверь его комнаты, но вспомнив, что дедушка спит, не стал входить, потому что и паркет у двери, и стеклянная дверка шкафа немного скрипели.
Опасаясь, что могу разбудить деда, я прикрыл дверь спальни. До сих пор не могу простить себе, что, открыв дверь, не взглянул в сторону деда, ведь я мог в последний раз увидеть его живым, а если уже…
Было примерно 10.30. Я снова выбежал во двор, и мы с ребятами продолжили играть в футбол…
Примерно через 40 минут бабушка с Вардгесом вернулись с рынка. Они только успели войти в дом, как вдруг наша машина с бешеной скоростью сорвалась с места, и, притормозив рядом со мной, Вардгес дрожащим от слез голосом бросил мне:
— Авик джан, беги домой — Варпету плохо…
Вбегая в дом, уже в дверях я услышал плач и стенания, вошел в комнату деда и в первый раз увидел его не живым. В одно мгновение весь мир опустел для меня, и жизнь моя с этой минуты обрела совсем иной смысл…
Наши все еще пытались что-то сделать, сразу же вызвали “скорую”, все надеялись, что врачи его спасут, но бесполезно, уже ничего нельзя было изменить.
Исаакян уснул вечным сном. Именно о таком конце он мечтал: уснуть и больше не проснуться, не почувствовать близкого дыхания смерти, не успеть осознать тот миг, который унес его в вечность. И Бог услышал Варпета. Смерть настигла поэта во сне примерно в 11.10: с ним случился второй инфаркт. И минут через 10 бабушка, вернувшись с рынка, зашла к нему в комнату и увидела, что Аветика больше нет…
Грустная весть в считанные минуты облетела всю Армению, переполошив всех. Первыми приехали врачи, потом родственники, соседи, писатели, руководство республики. Знакомые и незнакомые люди потянулись нескончаемым потоком.
Одним из первых появился его Святейшество Католикос Вазген Первый. Скульпторы Сергей Багдасарян и Николай Никогосян снимали посмертную маску поэта из гипса, на основе которой обоим талантливым художникам в дальнейшем предстояло изваять памятники в Гюмри и Ереване. Но в тот момент мне показалось, что своими действиями они тоже пытаются вернуть к жизни моего деда…
Члены нашей семьи переносили утрату необыкновенно тяжело. Бабушка погрузилась в глубокий траур. Чувствуя себя совершенно потерянной, неприкаянной, она, не переставая, говорила с Аветиком. Бабушка Софья, на которой держался весь наш дом, была осью и предводительницей семейного очага, разом состарилась: сгорбилась, согнулась в три погибели, и я почувствовал, как сильно она любила Аветика.
Жизнь для нее отныне потеряла всякий смысл, с этого дня она жила уже по инерции, не ощущая вкуса жизни, не умея по-настоящему порадоваться чему-либо, иногда у нее даже случались галлюцинации, ей казалось, будто она видела Аветика, она могла проснуться и спросить: а где Аветик?
Мне было очень жалко бабушку. Единственным ее утешением были рукописи мужа, в которых она находила успокоение. Раскладывала на столе исписанные дедушкой листки бумаги, вчитывалась, рассматривала их под увеличительным стеклом, и слезы безудержно лились из ее глаз.
Сотни людей в считанные минуты заполонили нашу улицу и дом. Тело Исаакяна было решено перевезти в анатомикум Медицинского института. Пришел Мартирос Сарьян с женой. Увидев Сарьяна, бабушка на несколько минут воспряла духом, словно вышла из ступора: “Мартирос, Аветика больше нет, как нам теперь жить?!” Мартирос был безутешен, все плакал. Пришли руководители республики Товмасян и Кочинян. Дом был полон писателей. Шираз, забившись в угол, рыдал как дитя.
Плачущим я отца не видел, теперь он с большим синим платком в руках, не переставая, обливался слезами. И мама была не в себе, особенно когда увозили тело дедушки, она все кричала: “Папа джан, папа джан, куда тебя увозят?!” Наши были против, но таков был порядок, и прах всеармянского поэта так и не вернулся в его особняк на Плеханова, 32, где он провел 11 лет жизни.
Бабушка и мама ясно помнили, как однажды, поклонившись могиле Комитаса, дед сказал, что если со мной что случится, привезите меня сюда, к брату Согомону, схороните под сенью нашего Масиса, ведь отсюда открывается прекрасный вид на Арарат. Кроме того, здесь покоился его любимый учитель, поэт Ованес Ованнисян, чью могилу Исаакян часто навещал.
Поэтому для членов семьи место захоронения Варпета не обсуждалось — оно было предрешено и неоспоримо. Власти вначале пытались было предложить место в новом пантеоне кладбища Тохмах, где год назад похоронили Дереника Демирчяна. Но бабушка была непреклонна, с присущим карабахцам упорством она сказала, как отрезала: “Это воля Аветика, он должен быть похоронен в парке Комитаса.”
По решению правительства гражданская панихида была назначена на 19 и 20 октября в Малом зале филармонии, а похороны — на 21-е.
В первую же ночь без Варпета в нашем доме резко ощущалась опустошенность. …вскрытие показало, что сердце Варпета было изношено до крайней степени, изможденное, как сказали врачи, оно было просто изрешечено разрывами, и удивительно, что с таким сердцем он смог столько прожить, между тем мозг прекрасно сохранился и был как у молодого — с глубокими, выраженными извилинами.
Я с огромной болью пишу эти строки, конечно, врачи не должны были дотрагиваться ни до сердца, ни до мозга Варпета. Это было сделано без нашего согласия, когда дело касается известных людей, якобы положено иметь полную картину того, что явилось непосредственной причиной их смерти.
Но то, что сердце Исаакяна оказалось в таком растерзанном состоянии, совсем неудивительно, ведь каждый удар судьбы, пережитый его народом, ранил поэта в самое сердце.
Всю ночь два милиционера дежурили у нашего дома, поскольку целый день и даже ночью поток людей не прекращался. В поздние часы люди уже не заходили в дом, а просто молча стояли у входа. Бабушка очень надеялась, что разрешат вынос тела из нашего дома. Но, по решению правительства, для прощания гроб должен был два дня быть выставлен в Малом зале филармонии, в самом начале улицы Абовяна. Рядом с Площадью республики.
И ровно на два дня наш дом, казалось, переместился в Малый зал филармонии — где дедушка, там и мы.
Напротив сцены, в левом углу большого зала, на возвышении был установлен гроб с телом, а напротив — стулья в три ряда для нас, родных и близких поэта. Помню, как невероятно тяжело далась первая встреча, когда утром 19 октября мы вошли в зал.
Дедушка и был там, и в то же время не было его. Ощущение невероятно гнетущее, я просто не мог в это поверить. Человек, в котором, казалось, был сосредоточен весь мир, лежал теперь без дыхания — ну как с этим смириться?
Я уже перестал верить, что случится чудо, и он сейчас откроет глаза, как надеялся, пока дед еще лежал в постели. Бабушка пыталась говорить с ним, все время причитала: на кого ты меня покинул, почему не забрал с собой, как мне теперь жить без тебя… И я, 13-летний, только тогда стал понимать, как сильно любила Аветика его жена Софья.
Народ хлынул нескончаемым потоком, с раннего утра люди томились в очередях у входа в зал. И я, никогда прежде не видевший такого скопления людей в одном месте, наверное, лучше, ближе узнал свой народ: шли и старики, и молодые, и женщины, и дети, сотни, тысячи, десятки тысяч людей…
И все в глубокой печали, большинство со слезами на глазах, я не заметил ни одного равнодушного лица, ни одного любопытствующего взгляда. Я тогда почувствовал, как безмерна любовь народа к своему поэту, и, право, ради такого народа стоило жить. Чувствовал ли, понимал ли Исаакян, что его безграничная любовь к своему народу взаимна?
Ехали со всей Армении — не только из родного Ширака, Гюмри, но и из Севана, Гавара, Лори, Зангезура, Эчмиадзина… Ехали на автобусах и грузовиках, очередь к Малому залу тянулась аж до кинотеатра “Москва”, и организаторы вынуждены были разрешить допуск в Филармонию до 9 вечера.
Хорошо помню, как 19-го утром одним из первых с присущей ему аристократической, княжеской статью в зал вошел известный грузинский писатель Константинэ Гамсахурдиа. Вошел и буквально рухнул к бабушкиным ногам, уронил голову ей на колени и заплакал как дитя.
Он, кто сам по себе был олицетворением достоинства и всем своим обликом напоминал старого гордого орла, склонился в неподдельном, настоящем, глубоком отчаянии. Представьте, его столь искреннее сочувствие в какой-то степени отрезвило бабушку, вернуло ее к реальности, с которой бабушка потеряла связь с того самого мгновения, как Аветика не стало. Гамсахурдиа задержался в Армении и уехал только после похорон, приняв участие и в поминальной трапезе.
Оба дня приходили Католикос Вазген Первый и многочисленные представители духовенства, в том числе близкий друг дедушки, архиепископ Ваан Костанян. Немало было и представителей диаспоры, среди них писатель и публицист Андраник Царукян, перу которого принадлежит известная статья “Последний армянин”, опубликованная в связи с кончиной Исаакяна.
Эту фразу автор услышал сам, когда в людском потоке пожилой человек, проходя мимо гроба Исаакяна, сказал своему сыну: “Запомни его, сынок, это последний армянин”. …вся улица Абовяна, площадь со всеми окрестными улочками была битком заполнена — ни до, ни после этого ничего подобного я в своей жизни не видел.
Моросил мелкий дождь. Гроб с телом поэта должны были погрузить в стоящую у входа убранную черными лентами и цветами грузовую машину-катафалк, но народ не допустил этого — он на руках пронес своего Варпета через всю площадь, и только потом гроб поместили в кузов машины… Помню, что у гроба сидели Николай Никогосян и Паруйр Севак.
Завтра была неизвестность. А сегодня, в этот печальный осенний день, под моросящим дождем в парке Комитаса народ предавал священной земле прах человека, который с самого рождения и до последнего вздоха был абсолютно предан своему народу, жил только им и ради него.
Из воспоминаний внука Варпета Авика Исаакяна.
Նոն Նա Αριστοτέλης: φιλόσοφος – Aristoteles: philosophia Редакция Вне Строк
