Опубликовано: 19 Февраль, 2019 в 0:50

20 Картин для музея Агаси Айвазяна

20 Картин для музея Агаси АйвазянаНиже опубликованы 20 картин, которые любезно предоставила Грета Вердиян — вдова известного армянского писателя, сценариста, режиссера, художника Агаси Айвазяна. Агаси Айвазян — автор сценария знаменитого “Треугольника”, а также многих других значимых работ армянской культуры (биография ниже)

Для приобретения помещения и организации музея Агаси Айвазяна необходимы средства, и по этому Грета Вердиян решила продать 20 коллекционных картин кисти мастера. Редакция Вне Строк предоставляет свои скромные возможности для распространения этой информации. Желающие приобрести могут связаться с Гретой Вердиян по ссылке на ее личный аккаунт в социальной сети facebook

Биография Агаси Айвазяна

Агаси Семенович Айвазян, известный армянский писатель, сценарист и режиссер, родился 7 октября 1925 года в Абастумани (Грузия) в семье потомственных кузнецов; хотя, как заявил Агаси Айвазян в день презентации своей книги “Алиби”(2000г.): “все врут”… энциклопедии и справочники, утверждающие, что день рождения писателя — 7 сентября 1925 года. Настоящий день его рождения, оказывается — 23 марта.

Родители Айвазяна бежали в Грузию, в Ахалцих из Эрзерума(Западная Армения) во время Геноцида армян в Турции в 1915г.

Агаси Семенович шел к писательству, перепробовав десятки профессий; в 1942 году поступил в Академию художеств в Тбилиси, а в 1945-1948гг. продолжил учебу в Ереванском художественном институте; учился также и в Институте физической культуры.

Публиковать свои рассказы Агаси Айвазян начал с 1954 года, сначало в армянской прессе Тбилиси, затем и в Ереване. В 1969 году опубликовал первую книгу рассказов.

В 1965 году Агаси Айвазян окончательно переезжает в Ереван и работает в газете «Гракан терт» (Литературная газета). В 1973-1980гг. работает в качестве редактора в журнале «Экран», а в начале 90-х — в газете «Айутюн» (Армянсто).

Агаси Айвазян — автор сценария знаменитого “Треугольника”, поставленного его другом детства кинорежиссером Генрихом Маляном. На его счету еще с десяток сценариев, осуществленных полнометражных игровых фильмов.

Сам он, уже признанный писатель (произведения его переведены на языки народов бывшего СССР и на многие другие иностранные) и кинодраматург, в 55 лет взялся за кино режиссуру, снимая фильмы по собственным сценариям и уже первый его фильм оказался удивительно кинематографичным — “Лирический марш”.

А второй — “Зажженный фонарь” — принес армянской кинематографии первый почетный приз ФИПРЕССИ (Международной ассоциации кинопрессы). Заслуженный деятель искусств Армянской ССР (1982). armenianhouse.org

Агаси Айвазяну также принадлежит издание первой книги рассказов — 1959 г в «Айутюн» — в которой он был учредителем и редактором, на его счету — 25 киносценариев игровых полном. ф. 25 сказок, 200 рассказов и эссе, 7 повестей, 3 романа, 23 пьесы, более 100 живописных и графических работ.

Аннотации картин — Грета Вердиян

«Моя Джоконда». Безликая женщина в полный рост. Лицом она — всё та же Леонардова “Джоконда”, что на уровне её головы, но сущностью своей в своём времени она — Айвазянова Джоконда: мощная сила женской сущности жизни, мужчиной порождаемая и мужчин рождаемая. Под охранными руками её изначальные и вечные символы ещё двух сил: Сила со свечным огоньком и яйцом в руках, и Сила физических двух кулаков.

Цвет верхнего фона Джоконд одинаково вечен. Но резко разен фон их заспинный: за Леонардовой — сама изначальная природа, за Айвазяновой — в плотных цветах ограниченный интерьер быта, в брешь стены которого пробивается прирученная часть природы. Детали картины узнаваемы, понимаемы, но притягательность воздействия сюркартины, так и кажется — по-прежнему в таинстве улыбки… у Айвазяновой Джоконды их две: одна по-прежнему Леонардова, другая притаилась в её виноградном опоясе.

«Смерть клоуна». Небольших размеров картина — большой силы философского воздействия. «Как же так?» — в чувствах растерянности, грусти и в размышлениях клоуны-друзья. Смерть одного из них сняла со всех ролевые маски. Осталась только одна — улыбчивая, друга, которого нет. И ящик-гроб пуст, и тень от него — лужей-ковриком по центру под ногами изогнуто жалка… но поддерживающей их улыбкой осталась им маска его — «шуты ведь шутят не шутя»:

Клоун умер — да здравствует Клоун! Неожиданна картина и композиционно: две параллели двух стен из-под ног будто пересекаются там, в перспективе, но за спинами и по-над головами ровной линией ограничение — сплошная стена. И семеро друзей, семь оттенков чувств и мыслей, в едином вздохе: «Как же так?»

«Разговор с мамой». Архитектура картины — ключ к пониманию её содержания. Светлое сооружение по центру как окно, зашторенное по краям. Посредине за круглым столом два человека: мать — в трёх своих возрастных периодах: девушка, невеста-жена, постаревшая женщина, и напротив — врослый уже сын, в размышлениях. По бокам, слабо заметные в тени, слева мужчина в рост, справа — женщина в рост… и понятна уже суть драмы взаимоотношений матери с сыном:

“Почему не дала ты мне, мама, быть женихом-мужем? И остался я явно любящим сыном, и сделался тайно любящим мужчиной, отчего?”. Картина – упрёк, но кому? “Слепой” любви матери, не принявшей его женщины, или самому себе, не сумевшему соединить две любви свои: к матери и к женщине во имя собственной семьи? Или картина — прозрение: судьба одного выстраивается ещё и вмешательством в неё другого: значит, мать сохранила ему его свободу пусть для поздней, но настоящей любви? Картина — ретро: запоздалый разговор одинокого мужчины, по сути, с самим собой.

«Восток и Запад». Философия картины привораживает: две части света в безнадёжном внутреннем движении — как Неизбежность. Восток – прилепленные друг к другу дома, окна которых, балконы которых открыты друг другу полнотой музыки и любви, страсти и радости. Дома-небоскрёбы Запада в другом цвете, в другом решении.

Но оба они в социотрясении, как в землетрясении: искривлены с горьким предощущением автора на разрушение. И в арке вода–не вода – угроза потопления. И само человечество понизу в движении: из недр обеих частей света выходит оно – мужчины, женщины, дети… движущейся массой своей идёт оно, идёт… и меж ними есть та, что ведёт их… незаметна она меж ними, смерть. И в центре картины, в верхней части её, автопортретом – предчувствие- сожаление: “И я был с вами и меж вами, и я любил тебя, жизнь”.

«Искусство». Сюр-концептуальная картина эта останавливает, не отпускает с мини обозрением её, и заставляет мыслию вникать в её детали: работы классиков, портреты мастеров- современников автора, памятник зодчества с символом времени на нём, птица — символ ума и птица — символ силы, и фантастическое создание – художник на лошади, а лошадь – само искусство со всеми своими измами, но внутренне хранящее верность изму-отцу – реализму, и натюрморт тут, и опрокинутая скульптура, и сам автор: из умной головы его – жар-птица сияет, и обобщённые фигуры будто не от искусства двух безликих мужчин в шляпах: один с поклонной пред искусством головой сверху, другой, взирающий вверх на все искусства сразу, снизу.

И как хороши две точки диагонали картины: от верхнего угла слева, где в профиль, но к искусству Ерванд Кочар, к нижнему углу справа, где женское лицо в профиль, но от искусства духотворного, в углублённом размышлении о сути назначения женской природы своей: родить и вырастить человека творческого – это же тоже есть искусство, и чистое, без всякого изма.

«Весы». И пришёл в жизнь человек, и принял крест свой: встал на весы счастья. А весы те положены на вершину пирамиды. И доверчиво стоит Малыш, дитя человеческое, в центре весов. Не чувствует он пока и не понимает тех Сил двух, что приставлены к нему слева и справа: сил Зла и Добра. Семилетними шагами по спирали в 12 кругов прошагает Малыш по жизни своей.

Не сразу узнает он сути Чёрного и Белого, а когда много позже поймёт — посожалеет, что не сразу разобрался кто есть кто. Позади, чуть поодаль стоит единственное дерево, как намёк на одиночество. И горизонтально-цветовое решение спокойствия фона перебивают вертикальные фигуры – герои картины, будто предвещая конфликтные ситуации. Так внешне уравновешенно приятная картина приглашает зрителя к внутреннему размышлению.

«Фантазия» Красиво-грустно-философская фантазия авторского мыслетворчества языком живописи. Архитектура — язык времени, язык образа жизни. Красиво тут всё внешне, и спокойно всё внутренне в смешении трёх архитектур: Запад — одним небоскрёбом справа, Восток — множеством безоконных возвышений, и древне-современная колоннадная классика.

Но спокойствие внешнее напрягает внутренним содержанием: всё смешалось в жизни человека и природы. Инопланетянами взирают сверху люди на оставленный ими мир-зверинец, где хозяйничают другие цари природы. И грустным памятником их прошлой жизни выглядит ещё и ослик на постаменте в форме женской груди в ящике из-под цветов.

«Дон Кихот». Маленький шедевр с большим мыслевым содержанием. Неожиданный ракурс: отдых-сон человека бесспокойного. И друг-конь его так удивлён, что бодрствует, готовый к внезапному пробуждению хозяина — этого перпетуум-мобиле Любви и Справедливости. Видит: в изнеможении согнулся Дон Кихот, припав к его гриве, но пику свою из рук не выпускает, щит свой ногою придерживает. Знает: чуток сон правдоискателя-интеллигента.

Спокойно спит, согреваемый своим осликом, “оруженосец” Санчо. Умудрённый жизнью, он приспособил себя к обстоятельствам: хорошо ему в тени безумного Правозащитника, искателя приключений на свою голову. На Дон Кихотов и Санчо разделены люди: на Идеалиста, тощего безумца, и Реалиста, кругленького весельчака-погремушку. Антиподы они, однако, по одной дороге жизни идут, по-разному существуя рядом друг с другом. И даже сама Луна безучастно ровно и равно высвечивает их во тьме ночи, оберегая их котороткую передышку.

«Отец семейства». Абсолютно понятная картина: семья — приобретение, выстраданное всей историей человечества. Это мини модель общества, государства, мира. Чтобы она была семьей, ей нужен отец семейства. Судьба семьи причастна и к судьбе народа. Создавать семью и хранить её — долг и задача отца семейства. Различны масштабы людей и сообществ. “Мучительно счастлив” автор картины — прообраз её героя.

Широким размахом рук своих объемлет он членов семьи, сохраняя радость их общения. “Миру нужны отцы семейств. В этом есть великая мудрость. Люди бегут друг от друга, потом убегают от самих себя. Нет во всем этом ни на грош ума. Но приходят отцы семейств и собирают, сплачивают вокруг себя людей. На них, на отцах семейств, держится мир. Горе тому народу, у которого нет отцов семейств”. (“Отец семейства”, повесть).

«Я и Я» Оценивающе-размышляющим взглядом смотрит Постаревший на себя ещё Молодого: «Почему жизнь сложилась как сложилась? А могла бы она быть иною? Да, два составляющих её в ней важны, субъективный и объективный: Я и Мои-не мои обстоятельства. Но и третья сила постоянно врубалась меж ними, воздействуя на процесс пребывания моего Я в моих-не моих обстоятельствах — Женщина. Немало их… в ожидании желанной одной, той, что как хрупкую статуэтку на руке держал бы.

Ум был господин мой, лев, обнимающий мир силой мысли, жаждущей развития. Сердце было господином тела, жаждущим продолжения себя и ищущим свою для этого женщину. Но другая вползала в тело и больно копошилась в сердце. И дргие, в разных ипостасях, родные и любимые, устраивались в тебе, требуя себе всего тебя…  Вон и Севан любовно окружил Храм, отделив его от земли…  Вон и Время моё, краснознамённое, уводит массу людей в Чёрную дыру туннеля…  А я всё думаю: осталось ли что от меня после меня, и кому, если осталось?»

«Последний Кентавр». Идёт извечная охота на не таких как все. Голова предпоследнего кентавра уже на пике в руках человека. Последний Кентавр прощается с друзьями. Они возбуждены и этим, и тем, что меж ними на землю брошена голова человека-кентавра. Последний Кентавр полон сил, лицом лишь стар… похож на автора картины.

Далёкое сооружение в левом верхнем углу чёрной точкой соединяется по диагонали с черной точкой-конем в правом нижнем углу. Красный друг-конь в центре взвинчен: «А ведь я предупреждал!». В освещенный загон, что на возвышении по центру, уже возвращаются кони. Но не торопятся туда кони-друзья Последнего кентавра. И ведь это они потом назовут Кентавром созвездие южного полушария неба. Потому что назвать его именем улицу на Земле не согласились с ними обычные люди города.

«Плаха». Красивое разноцветие вертикалей-домов сразу привлекает глаз. И только потом включает мысль. Понастроили люди себе многоэтажки-высотки, впритык друг к другу: ни тебе земли с зелёным кусточком сверху, ни тебе неба в бездомном пространстве озона снизу, ни самого человека… попрятались, притаились: из всех окон им предостережение – возвышение лестничное… думали – пьедестал, оказалось –плаха…
Всего лишь маленькая деталь: виселица с уже подобием человека на ней. И другие в очереди — в темном сооружении рядом. Странная штука жизнь человека пытливого: он жизнь умом пытает, а она его – плахой.

«Моё время» Человечество прогрессирует через регресс, эволюционирует через революции, умнеет через глупости. Под небом места много всем, но борьба идёт за место наилучшее. Борьба с устремлением стать одному над всеми, борьба за создание “нового человека”. Под ними, не остывая, струится кровь, но один в нём, безрассуднее против другого, идёт и гибнет, забирая с собою многих других… блеф, суета и ни на грош всеобщего ума во всё этом.

Философия Босхова абсурда окружает, пронзает и фонирует абсурд ХХ века, который явлен зрителю героями картины: Разрушитель, Устроитель, Мыслитель. И символика, орудие действий их, известна: чёрная свастика у одного, красная звезда у другого, у третьего — открытый миру и небу лоб: мысли — орудие анализа. Один расу свою единственной хотел оставить, другой — нового человека создать… Народы сохраняют осколки истины в своих мифотворчествах. Но никогда и никак не понять мыслителям, отчего Герои, как правило, “начинают — за здравие, а кончают — за упокой”.

И обнимает автор, философ, своё Время: не считаться с ним невозможно: оно ему — Данность, оно ему — Судьба.

«Страдание» У страдания формы, как и мотивы, разные. Самые тяжкие — семейные. Семья — это будущее человека, и семья – это его тыл. Когда война и в тылу — счастье заменено страданием.
Камера душевных пыток — яйцеобразный овал. Жёлтое ядро его окружено жизнетворящим белком, но нет спокойствия в этом ограничении. Да и как быть счастливым среди двух любимых, но несчастных женщин, матери и жены, воюющих меж собою из-за и «ради» него? Разве только сжаться и выдохнуть: «Мама, роди меня обратно».

«Этапы жизни» Немало их — разных этапов жизни у человека: возрастных, социальных, гражданских. Немало разных житейских обстоятельств, на которые следует мгновенная или запоздалая реакция его. Об этом рассказывает рука на темном фоне: она из одного рукава, но в разных ответных вариациях.

Среди них, в центре, наконец-то, есть и символ «Стоп» — себе или своим обстоятельствам: «Всё, хватит, всё не так, как надо». Счастлив, кто смолоду научен или знает сам, как жить-быть ему с собой, с родными, с людьми, в обществе, стране и государстве…

А в верхнем углу в светлой атмосфере с доверчиво опущенными руками шагает подросток. Он ещё не ведает о той спирали, что коконом незримо обматывает его. Это придёт позже, когда он сможет уже сказать это «Стоп».

«Другое распятие» Конец человека экзистенциального, с его верой в духовно-идеальное. Понёс он, нёс и вынес до конца Крест свой. Верхним фоном — пожар революции и войны. В основании — кроваво-красно-знамённость: всеобщий разно-национальный Союз советов крестьян-рабочих-интеллигенции: Идея и Идеал.

Патриотизм, самоотверженность, затянутые пояса, “железный занавес”, идеология, резензия и… много чего разного, доброго и дурного, — всего, что Один переживает со Всеми и что Один выстрадывает наедине с собой; всего, что есть сосуществование и существование.

Всего, отчего Отец Сыну своему всё те же стигматы посылает. Конец Одного и конец Всего, что к этому вело и его, и себя. И ракурс “другого распятия” — стопами ног к зрителю, на символике своего Времени: “Я исходил, люди, я выполнил долг своей жизни сполна”.

“Два И” Одна из сложных систем собирания людей в сообщество — религия. И она, как образование историческое, естественно, претерпевает по ходу жизни изменения в себе. Но морально-нравственные заповеди её остаются востребованными не только в ней самой, но и в светских системах — государствах.
Тема картины: Предательство и Знание об этом предательстве. Ученики плотно обступили Учителя: поймать каждый его взгляд, услышать каждое его слово, но отворотился один из них…

Двое лицом к зрителю: 2-И — два антипода. Эзотеричен Иисус — таинственно углублён Он в себя. Экзотеричен Иуда: откровенное торжество на плутовато-хитром лице его… и он единственный, кто воспринимается реальным, живым. Перефразируя Маркса: “Я человек и всё человеческое мне не чуждо”, получим: “Я человечество и механизм живой жизни во мне — постоянная борьба противоположностей”.

“Спасение” Вера — одна их составных частей мировоззрения человека. Если “религия” — это, всё-таки, идеология и политика, философия и самобизнес, то вера — это непосредственно сам человек в своём общении с Богом. В стремлении познать себя для счастливого самоосуществления, человек внутренне интуитивно открывает для себя Бога. Другой же, не умея этого, потому и не желая этого, судит-рядит, смеётся, копает-подрывает его Веру, замахиваясь и на религию в целом. Третий — погружается в Книгу книг, читает, размышляет, сравнивает, думает и предощущает…

Мыслевая глубина картины трёхчастна: слева — устойчивый Храм, справа — в состоянии падения, а по центру — люди, христиане, уверовавшие и познающие, одни — за изучением, другие, сцепившись за руки, поддерживают друг друга в предощущении и в предвидении надвигающегося вихря.
Мудрая картина: если жизнь — это борьба противоположностей, победителем в ней всегда выходит Человечество при Боге.

“Зов” Картина содержанием своим, как сон — на высоте, на небесах, на облаках… Жизнь человека завсегда проходит за руку со смертью: справа — жизнь, слева — она. Человек частенько раскрытой ладонью ставит ей препятствие: “Постой, смертушка моя, не готов ещё я”. Но приходит время, когда предчувствия говорят: “Проси-не проси — пора”. И тут, где-то прямо напротив — волк мордой кверху, и чувствуешь, то душа твоя волком воет, и одиночеством сердце сжимает.

Одиноким волком был, да, но счастливо внутренне, духовно, в процессе творческом, трудовом… на людях — в людях был, с людьми, им служил всем собой. Отчего же вдруг так грусть-тоска вот волком взвыла? Любовь? И она была! Разная и многая… так отчего? Знаемое отпускать трудно, в незнаемое уходить ещё труднее. Но: “Вууу-у,” — звучит настойчивее Зов, и “Вуу-у,” — слышишь сам свой Зову ответ.

“Саят-Нова” “Слова, слова,слова…” — Гамлетово огорчение это может быть отнесено ко всему, кроме извечной формулы признания в любви: “Я люблю тебя”.

Любовь проявляет в человеке его дар или способность, талант или гений: людей посредственных для неё нет. А душа влюблённая стихам и музыке открыта: любовь — это же счастье во сне и наяву; но это и боль, и страдание во сне и наяву.

Есть гении любви. И есть среди них поэт-ашуг — Саят-Нова! В песнях его код любви заложен, хотя сам любви страданьем был сражён. Ушёл, не выпуская саз волшебный из рук своих. Но песни его остались.
И поют его песни, ему самому признаваясь в любви, те, к кому с любовью сам он обращался: на свирели девушки тихо-нежно играют, и Саз золотистый рядом… И музыкой любви звучит даже имя само — Саят-Нова.


ПОХОЖИЕ ПУБЛИКАЦИИ


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.